«Немцы воруют как мыши»

Начнём с фрагментов писем офицера-танкиста Дмитрия Гулина его любимой девушке Маше, которые автору этих строк в своё время передал их сын Вячеслав. На победную весну 1945-го пришёлся самый романтический этап их любви. Гулин ехал на фронт после учёбы в Москве, в академии.

Здравствуй, Машенька. Подъезжаем к Минску. Кругом родная Беларусь. С печалью смотрю я на опустошения. Проклятые немцы! Во что они превратили этот многоцветный край,

– написал Дмитрий Гулин из поезда в феврале.

В марте он прислал свои первые впечатления от Германии:

Германия – серая трафаретная страна. Покрыта однообразными постройками, словно фабричного происхождения. Всё напоминает о гнилом педантизме.

А в мае рассказал о колоннах пленных немцев и освобождённых представителей других европейских народов, у которых, как потом выяснится, оказалась короткая память.

По дорогам бесконечным потоком идут пленные. Понурив голову, они плетутся усталые и истощённые. «Довоевались», – говорим мы им… Теперь они на каждом переулке кричат: «Война не гут. Шлехт, плохо». Немцы, возомнившие себя господами мира, нагнали из разных стран тысячи рабов. Теперь эти люди свободны. Радуются и ликуют. На всех языках они без конца шлют благодарности Красной Армии, Сталину. Они идут колоннами, группами по дорогам с различными повязками на руках… Родная, ты не можешь представить, как радостно и тепло встречали нас чехи… Они бегут за машинами, протягивают руки. Масса букетов летит в колонны войск. Плачут от радости…

В июне Гулин снова в Германии. Называет её чёрной пустой страной, в которой «веет догнивающей падалью».

Немцы побледнели, подсохли. Точнее – почувствовали жизнь на своей шкуре. Хлеб теперь по-настоящему стал для них хлебом.

Он пишет, что немцы, у которых квартируют советские офицеры, у своих постояльцев «воруют как мыши».

Как делили германский флот

Ленинградец Вениамин Якубовский после окончания разведшколы штаба Балтийского флота стал единственным советским человеком, который в годы войны плавал на британских военных кораблях – служил переводчиком на корветах, сопровождавших конвои в Мурманск. Одно из первых его наблюдений – беспробудное пьянство английских моряков:

На советских кораблях, чтобы в походе употреблять спиртное – упаси Бог. А тут на корвете «Бритомарт» спускаюсь в матросскую столовую: боцман наливает всем из трёхлитровой бутыли ром – 80 градусов, и английские матросы пили его каждый день. Поднимаюсь наверх в офицерскую столовую, командир меня спрашивает: «Что будем пить: виски, джин, бренди?» – «Но, сэр, мы же в боевом походе!» – «А, бросьте, лейтенант».

Однажды вперёдсмотрящий прозевал немецкую подлодку, и она прошла прямо под корпусом «Бритомарта». Корабль не раз спасали только чудо, маневренность и маленькие размеры. Но в конце концов удача от него отвернулась. Во время высадки англичан и американцев в Нормандии его по ошибке потопили свои. Но Якубовский в тот момент уже находился на другом корвете – «Джейсон». На нём 8 мая 1945 года под салют корабельных орудий встретил «английский» день победы.

Родина поручила ему новое задание – сопровождать в качестве офицера связи вице-адмирала Юрия Ралля, командированного в английскую зону оккупации Германии для дележа трофейного немецкого флота. Три адмирала – советский, английский и американский кидали в шапку бумажки с названиями кораблей и тянули по очереди. Якубовскому удалось завербовать английского солдата, который возил советскую делегацию и заодно за деньги указывал Вениамину места тайных подводных убежищ, где англичане пытались прятать от дележа немецкие подлодки и катера. Адмирал Ралль потом предъявлял эти списки союзникам.

Жил Якубовский в гамбургском отеле «Атлантик». Обслуживающий персонал отеля был вышколен англичанами на особый манер:

Утром к тебе в номер заходит горничная немка в коротеньком платье. У неё на подносе кофе, булочка, шоколадка. Я возьми да и положи ей эту шоколадку в карман. И что же вы думаете? Горничная тут же запирает дверь и прыг ко мне в кровать. То же самое повторилось и со второй, и с третьей горничной.

В последние годы на Западе стало модно писать о массовых изнасилованиях немок советскими солдатами. Но по словам Вениамина Якубовского, в этом не было смысла:

В то время в Германии любую, даже самую порядочную женщину можно было взять за одну сигарету.

Отчаяние обречённых

Автору этих строк в своё время довелось редактировать и публиковать в газете воспоминания Дмитрия Струженцова, который в Великую Отечественную был сержантом, командовал расчётом зенитной установки МЗА-37 в 37-й артиллерийской дивизии Резерва главного командования. Он, в частности, рассказал о крупнейшем танковом сражении марта 1945 года, о котором советские историки не любили вспоминать.

После падения Будапешта венгерская армия капитулировала. Но немцы у озера Балатон накопили силы, а наша разведка это проглядела (кроме того, советское командование было дезинформировано англичанами, сообщившими неправильную информацию насчёт передвижений вермахта).

Удар немцев по нашим частям оказался полной неожиданностью… Мимо нас проходили изрядно потрёпанные стрелковые подразделения. Началась паника. Получили приказ срочно «сматывать удочки» и мы. Только не успели… На гребне ближайшей возвышенности показались немецкие танки. Батарея была бы обречена, не появись с нашей стороны целая армада советских танков. На наших глазах разыгралось танковое сражение, сравнимое с тем, что произошло на Курской дуге,

– вспоминал Дмитрий Струженцов.

Его батарея тут же включилась в битву. Немецким танкистам было не до них. Всё их внимание было обращено на русские танки. Расчёт Струженцова непрерывно бил по немецкой пехоте, укрывавшейся за танками, по танкистам, выбиравшимся из горящих машин.

На этом поле немцы и были остановлены. Хотя в некоторых местах им удалось вклиниться до 30 километров в русскую оборону. 6-я танковая дивизия СС смогла прорвать две линии советской обороны и где-то даже выйти к последней, четвёртой. В распоряжении командующего 3-м Украинским фронтом Фёдора Толбухина было меньше танков, но его штаб проявил изобретательность. Немцы взорвали мосты через Дунай, однако русские построили подвесную канатную дорогу, по которой перебрасывали боеприпасы и пополнение.

Дмитрий Струженцов рассказал, что за каждый подбитый танк, уничтоженный самолёт полагалось денежное вознаграждение. Его перечисляли на солдатскую сберкнижку. Кроме того, за уничтоженную вражескую технику полагались и правительственные награды. За них в годы войны тоже выплачивались деньги. Скажем, за орден Отечественной Войны 1-й степени ежемесячно награждённый получал 30 рублей, за «Красную Звезду» – 25 рублей…

На фронте об этих заработках никто не думал. Воевали не ради денег. Да и некуда там было их тратить. Лишь потом, после войны, многие были приятно удивлены суммами, скопившимися на сберкнижках. У меня, например, когда в 1946 году я отправился в свой первый отпуск, там было 11 тысяч рублей. По тем временам очень неплохие деньги.

Ночью 9 мая 1945 года Струженцова разбудила стрельба. Все выскочили из палаток с оружием в руках… Небо было расцвечено трассирующими пулями и ракетами. Кто-то прокричал: «Победа!» И тут, не дожидаясь никаких команд, не сговариваясь, все орудия включились в общий салют.

Если бы не подоспевший взводный, мы выпустили бы в небо весь наш боезапас,

– вспоминал Струженцов.

И хорошо, что не сделали этого. 12 мая вдруг раздалась стрельба в районе полевой кухни. К батарее бежали немцы, непрерывно строча из автоматов.

Артиллеристы, не дожидаясь команды, бросились к орудиям и в упор открыли огонь по бегущим осколочными снарядами.

Нападавших было не менее полусотни: эсэсовцы и бандеровцы. Большинство из них осталось лежать на поле. Кто-то пытался отстреливаться, кто-то кончал жизнь самоубийством. Раненых не щадили.

Наш расчёт в этой перепалке потерь не имел, но погибли повар и двое его помощников – пожилые люди, прошедшую всю войну… Думаю, бандитами, попытавшимися захватить батарею, двигало отчаяние обречённых, подогретое спиртным. В послевоенные годы в Закарпатье, где мне довелось служить, подобные бандитские налёты бандеровцев на небольшие гарнизоны случались часто, хотя и безуспешно.

«9 мая 1945 года мы выбивали американцев из города Грац»

Николай Горлушкин был командиром отделения артиллерийской разведки 7-й артиллерийской дивизии прорыва. Дивизия была настолько мощная, что могла, например, за два часа выкосить лес. Горлушкин рассказал, что они с товарищами не раз жалели, что не прошли тогда насквозь всю Европу. По его словам, сделать это Красная армия могла запросто:

Мы в 1945-м такую силу набрали, настолько организованы были, настолько богаты и техникой, и людьми, что никто бы нас не сдержал. По своей-то территории нам жалко было стрелять. Например, мы хоть и считались все атеистами, не разрушили ни одной церкви (хотя они всегда лучший ориентир для того, чтобы пристрелять огневые позиции). А вот за границей нам уже ничего не было жалко. В Будапеште по королевскому дворцу били прямой наводкой.

Но по сравнению с тем, что с Будапештом делали американцы, – это были цветочки. Они бомбардировками просто методично ровняли город с землёй, хотя он уже был окружён и никакой стратегической роли не играл. На вопрос «Сильно ли пострадал Будапешт?» Николай Горлушкин ответил:

Не сильнее, чем наши деревни. Немцы ж, гады, жгли их пожарными спецкомандами. Проходишь через какое-нибудь село, а от него только печки и трубы торчат. И люди выползают откуда-то. Вот это действительно были страдания.

Наши солдаты замечали разницу в уровне жизни между СССР и странами Европы. Хотя и далеко не везде. В Румынии, например, по словам Горлушкина, народ жил плохо. Но вот в Венгрии и Австрии в домах уже были кровати деревянные, а не железные, мужчины в этих странах вовсю пользовались бритвенными станками, о которых Николай и его товарищи понятия не имели.

Но все эти сравнения не вызывали у нас ни зависти, ни обиды. Мы были так горды за свою Родину, что нас не волновали подобные мелочи.

 

Войну Горлушкин закончил в австрийском Глисдорфе, что рядом с городом Грац, где советские войска встретились с американскими. Там в ночь на 9 мая 7-я дивизия прорыва открыла массированный огонь по американцам. Грац относился к чужой зоне оккупации. Мы получили приказ занять его на несколько часов. Нужно было успеть закончить операцию до 12 дня – официального срока прекращения огня. Мы начали мощный артобстрел. Били по подступам к городу, площадям, перекрёсткам – по всем точкам возможного скопления противника. Как только стали рваться первые снаряды, в небе над Грацем повисло множество сигнальных ракет, запущенных американцами. Но наши всё равно продолжали бить. Обстрел длился больше часа. Артиллеристы израсходовали по два боекомплекта. В общем фуганули американцев. Когда на рассвете входили в Грац, их там уже в помине не было. В Граце находились большие заводы. С нами в город входили строители и сапёры. Они быстро, прямо с цементом выдирали станки, грузили их на железнодорожные платформы и вывозили. Когда всё было закончено, мы ушли из города – пробыли в нём лишь несколько часов, – рассказал Горлушкин. Неизвестный Парад Победы Интересные воспоминания о союзниках оставил другой ветеран – Евгений Панкратов. Он воевал в составе 2-го Гвардейского кавалерийского корпуса, созданного генералом Доватором. Евгений был старшим в батарее из пяти «катюш», которые кавалеристы приобрели на деньги, пожертвованные знаменитой певицей Лидией Руслановой – женой командира корпуса генерала Владимира Крюкова. С 1943 года кавалерийские соединения Красной армии были конно-механизированными. Корпус состоял из трёх дивизий. В каждой – по три кавалерийских полка с пулемётным эскадроном на тачанках и конно-артиллерийской батареей, по одному танковому полку. Обычно наши кавалерийские корпуса действовали в связке с танковыми. Танки разрушали боевые порядки немцев, артиллерия давила узлы сопротивления, а конница ловила разбежавшуюся по лесам и полям вражескую пехоту, – вспоминал Панкратов. При этом у кавалеристов помимо винтовок-трёхлинеек со штыками были карабины, автоматы ППД и ППШ и даже шашки с пиками. Одной из трёх дивизий – 4-й гвардейской казачьей командовал отец Евгения, Григорий Панкратов, который был командиром эскадрона ещё у Будённого. Однажды в августе 1943 года Панкратов-старший собственноручно зарубил воевавших на стороне немцев 17 венгерских гусар, пытавшихся вырваться из окружения. Вместе с отцом Евгений дошёл до Берлина.

Малоизвестная подробность:

У нас было много трофейных автомобилей, а вот водителей не хватало. Тогда наши командиры посадили за руль пленных немцев. Они очень неплохо чувствовали себя у нас. Некоторые из них научились петь казачьи песни. Немцы у нас даже дежурную службу начали нести. Но затем военная контрразведка эту практику сочла порочной, и немцев отправили в лагеря для военнопленных.

Евгений Панкратов был свидетелем эпизода, который очень редко упоминается.

Я своими глазами видел, как 1 мая один из наших самолётов сбросил на Рейхстаг большое полотнище Красного Знамени, которое медленно опустилось на купол этого здания.

Один день в истории: взятие Берлина

Однажды Евгения Панкратова отправили сопровождать группу офицеров, присланных из Москвы, осматривать брошенные фашистами ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2. Потом эту трофейную технику отправили в СССР. Одним из тех офицеров, капитаном в старой шинели с потёртыми рукавами, был будущий главный конструктор Сергей Королёв.

Казаки 4-й дивизии купали коней в Эльбе, где состоялась их встреча с американцами.

Нас тогда удивило, что белые и чёрные американцы жили в отдельных палатках. Впрочем, наша с ними дружба скоро дала трещину. Вели они себя как захватчики: насиловали немок, хулиганили. Наши патрули их ловили, кого нагайками учили, кого-то из тех, кто оказывал сопротивление, даже убили.

В Берлине у Бранденбургских ворот действовал чёрный рынок, там американцы и англичане торговали швейцарскими часами. Но их же военные патрули с этим боролись.

Однажды эти патрульные в белых касках и крагах, с белыми поясами насели на наших танкистов, но те их побили. Случай разбирали на одной из союзнических комиссий, к чему там пришли, не знаю, но англичане наших трогать с тех пор перестали.

 

Отношения с союзниками не были особенно тёплыми. Евгений Панкратов рассказал, что англичане на случай войны с русскими держали в своей оккупационной зоне как резерв до полумиллиона пленных немцев, не расформировывая их частей. Оружие, правда, не выдавали, но хранили неподалёку в цейхгаузах. В этих немецких частях даже действовали свои военно-полевые суды и были случаи, когда одни пленные немцы расстреливали других пленных немцев за дезертирство из этих контролируемых Британией воинских частей. Для острастки англичан в августе 1945 года в районе города Грейфсвальд было решено устроить грандиозный конный парад казаков, принимать который приехал сам маршал Георгий Жуков. К нам перебросили дивизии других казачьих корпусов. Собралось несколько десятков тысяч казаков. Моему отцу поручили готовить смотр этим частям. Приказали всем казакам шить кубанки. В дело пошли даже трофейные дамские шубы и воротники. Сам парад – зрелище незабываемое. Десятки тысяч конников проскакали полками на одномастных лошадях, за ними прошли сотни танков и бронемашин, артиллерия ствольная и реактивная. А в финале 200 пулемётных тачанок на скаку развернулись и пустили очереди боевыми трассирующими пулями. Потом во дворце какого-то немецкого барона был устроен банкет. Генералы, начиная с маршала Жукова, явились под руку со своими ППЖ (походно-полевыми жёнами). Законных супружеских пар было всего две – Крюков с певицей Руслановой и родители Евгения Панкратова. Когда Руслановой дали слово для тоста, она предложила выпить за «настоящих жён», чем сильно смутила собравшихся. Правда, после войны многие из них, включая Жукова, узаконили отношения с боевыми подругами. Оборона Берлина: Французы-эсэсовцы и голландские военные После подписания капитуляции Жуков схватил баян и стал петь Офицером по особым поручениям у маршала Жукова был подполковник Фёдор Государенков. Он участвовал в подписании акта о капитуляции фашистской Германии – подавал документы на подпись. Потом служил комендантом дворца в Потсдаме, где проходила конференция четырёх держав. Был начальником охраны Дворца правосудия в Нюрнберге, где проходил судебный процесс над нацистской элитой.

По воспоминаниям родственников Государенкова, о маршале Жукове он говорил скупо. Называл его «военной машиной, которая ничего и никого не признавала: главное – любой ценой выиграть войну».

Сам Государенков тоже был человеком решительным. Однажды по его приказу чуть не застрелили Василия Сталина. Тот приехал в штаб Жукова на «виллисе». Потребовал, чтобы на КПП его пропустили. К нему вышел Государенков и сказал, что пустит его, только если тот сдаст оружие и получит пропуск. Сталин, матерясь, закричал: «Ты знаешь, кто я?» – «Знаю». – «Так какого же ты…» – и Василий рванул на машине прямо через КПП. Государенков тут же отдал приказ: когда пересечёт контрольную полосу, стрелять на поражение! Увидев перед собой автоматчиков, Василий Сталин остановился…

Государенков вспоминал, что после подписания в ночь на 9 мая акта о капитуляции в пригороде Берлина в Карлсхорсте Жуков так радовался, что схватил баян и начал петь.

Той же ночью, вернувшись в свой штаб, маршал увидел своих офицеров, кричавших «Победа!» и стрелявших в воздух из автоматов. Жуков так разозлился, что они открыли огонь после прекращения боевых действий, что приказал всех арестовать! Государенков, скрепя сердце, приказ выполнил. Но потом собрал всю водку, которую нашёл в штабе Жукова, и принёс её арестованным. Те продолжили праздновать. А после того, как той же ночью Жуков улетел в Москву, Государенков сразу всех выпустил.

Для постов, которые он занимал, Фёдор Государенков был безупречно скромен. Жил под Петербургом, в Приозерске. Дочь Лиля вспоминала, что после его смерти близкие нашли в его бумагах купчую на дом в Бабельсберге:

Отцу давалось право забрать все вещи из этого дома, но он этого не сделал. Папа был очень честным человеком. В Приозерске они с мамой жили в однокомнатной квартире и ничего никогда не требовали.