Россияне все чаще задумываются о способе собственного погребения

Квартиру мы подчас выбираем куда тщательнее, чем место последнего пристанища. О том же, что будет с нашим телом после смерти, большинство предпочитает не думать вовсе. Будто это решение можно бесконечно откладывать.

Хотя именно его, в отличие от покупки недвижимости, уже нельзя будет отменить или переиграть. По крайней мере до конца существования Вселенной.

Пока в России законных вариантов всего два: быть похороненным в земле или кремированным. Но мир давно перестал укладываться в две строчки закона. Сегодня человеческий прах превращают в бриллианты и отправляют в космос, тело предлагают растворить в воде, превратить в компост или сохранить при температуре минус 196 градусов в надежде, что медицина будущего сумеет победить смерть.

Между привычным «не хочу об этом думать» и неизбежным «кому-то придется за меня решать» выросла целая индустрия — со своими технологиями, этическими спорами, религиозными запретами, экологическими идеями и очень дорогими обещаниями бессмертия. «МК» попытался разобраться, как сегодня люди готовятся к собственному уходу, что разрешает закон, говорит церковь, предлагает наука и почему разговор о смерти все чаще заканчивается разговором о жизни.

Традиция, деньги и последняя воля

Весной 2026 года ВЦИОМ задал россиянам вопрос, который обычно откладывают «на потом»: как они хотели бы, чтобы их похоронили?

По данным исследования, 40% предпочли бы традиционное захоронение, 27% — кремацию, 12% готовы оставить решение родственникам или говорят, что им все равно, а 4% хотели бы завещать свое тело науке.

При этом почти две трети россиян называют себя православными. Поэтому первый вопрос, который возникает сам собой: что об этом говорит Церковь?

Священники, с которыми беседовал «МК», сходятся во мнении: предпочтительным для православного человека остается традиционное погребение — предание тела земле.

Традиция хоронить человека в землю основана не просто на обычае, а на Священном Писании, — объясняет настоятель Введенского храма в Кашире иерей Валерий Сосковец. — После грехопадения Господь сказал человеку: «Прах ты и в прах возвратишься». Поэтому погребение в землю Церковь воспринимает как исполнение Божьего установления.

Однако одна из самых распространенных ошибок: многие думают, что Церковь выступает против кремации, потому что «нечего будет воскрешать». Это не соответствует православному учению. Всемогущество Бога не ставится в зависимость от сохранности останков. Поэтому даже погибшие в пожаре, на войне, в авиакатастрофе или утонувшие в море, согласно христианской вере, воскреснут так же, как и все остальные.

Да, в христианстве считается, что после смерти человека его душа продолжает жить. Согласно церковной традиции, первые сорок дней имеют особое значение: на третий день душа поклоняется Богу, с третьего по девятый ей открывается рай, с девятого по сороковой — адские обители, а на сороковой день, до Страшного суда, определяется место ее пребывания. При этом состояние тела уже не влияет на судьбу души. Именно поэтому Православная церковь, хотя и предпочитает традиционное погребение как более соответствующее христианской традиции и символике ожидания всеобщего воскресения, признает: кремация сама по себе не может лишить человека надежды на вечную жизнь. По христианскому вероучению, в день всеобщего воскресения Бог восстановит человека независимо от того, истлело ли тело в земле, погибло в море или было предано огню. Поэтому неприятие кремации связано не с тем, что «Бог не сможет воскресить сожженное тело», а с особым уважением к человеческому телу как храму Святого Духа и с желанием сохранить древнюю традицию погребения, которой следовал и сам Христос.

А вот в исламе, например, отношение к праху значительно строже. Для мусульманина тело считается творением Аллаха, которое и после смерти сохраняет свое достоинство. Именно поэтому умершего принято как можно скорее предать земле, предварительно омыв и завернув в саван. В исламской традиции сожжение тела рассматривается как нарушение этого достоинства и противоречит религиозным предписаниям.

Но богословие, увы, заканчивается там, где начинаются московские расценки на похороны.

В столице выбор между кремацией и традиционным захоронением нередко оказывается вопросом не веры, а семейного бюджета.

— Российское законодательство сегодня признает только два способа погребения — захоронение в землю и кремацию, — говорит директор сети похоронных домов Илья Болтунов. — Но решение редко определяется одними убеждениями. На него влияют семейные традиции, религия, последняя воля человека и, конечно, стоимость похорон.

По словам эксперта, Москва вообще живет по особым правилам.

— Столичная ситуация совершенно не типична для страны. Здесь услуги кладбищ настолько дороги, что кремация часто становится единственным доступным вариантом. Стоит выехать в соседние области — Калужскую, Тульскую, Рязанскую, — и картина меняется. Там выкопать могилу зачастую дешевле, чем кремировать человека, — признается Болтунов.

Кстати, формально место для захоронения государство предоставляет бесплатно. Но оплачивать приходится подготовку участка, копку могилы, благоустройство и множество сопутствующих услуг. Именно они делают традиционные похороны в Москве существенно дороже сожжения.

Получается странная вещь. Выбирая между землей и огнем, люди нередко голосуют не верой, а кошельком.

Однако деньги — далеко не единственное, что влияет на последнее решение.

Даже если человек заранее знает, как хочет быть похороненным, совсем не факт, что именно так и произойдет.

— Недавно состоялись похороны одного уважаемого человека, — рассказывает Болтунов. — Он заранее предупредил семью, что хочет быть кремирован, а прах просил развеять в определенном месте. Но похоронили его в дорогом гробу в ближайшей деревне, где он прожил большую часть жизни. Потому что родственники решили: «Люди не поймут». И вот возникает вопрос: для кого мы тогда выбираем способ собственного погребения? Для людей, которые не поймут? Или все-таки для себя?

Последняя воля нередко проигрывает традиции, мнению родственников или соседей. После смерти человек, к сожалению, уже не может спорить с живыми.

Казалось бы, достаточно заранее составить завещание или заключить договор на организацию собственных похорон. Но, как объясняет Болтунов, и это не всегда помогает.

— Даже если пожелания прописаны в завещании или договоре, кто будет следить за их исполнением? У нас в стране такие механизмы практически отсутствуют. Выбор способа погребения остается за семьей. Кто оплачивает похороны, тот и принимает решение.

На Западе ситуация устроена иначе. Там широко распространено предварительное планирование похорон (pre-planning): человек заранее выбирает сценарий прощания и финансирует его через специальный договор или страховую программу. В результате страховкой покрывается только тот вариант, который выбрал сам человек, а не тот, который позже предпочтут родственники.

В России подобная практика почти не работает.

Хотя интересно, что готовиться к смерти наши люди иногда все же начинают заранее — только делают это немного иначе.

— Приезжайте на Троекуровское кладбище, и вы удивитесь, сколько там забронированных семейных участков, — рассказывает экскурсовод, член Ассоциации гидов-переводчиков Светлана Еремина. — Мои туристы называют их «бронью». Где-то участки просто огорожены, а где-то уже строятся семейные усыпальницы.

По ее словам, дело далеко не всегда в престиже или стоимости.

— Чаще всего люди думают о своих близких. Чтобы потом родственникам не пришлось искать место, ездить на другой конец области и в спешке решать тяжелые вопросы. Это попытка заранее избавить семью хотя бы от части будущих забот, — объясняет она.

Память переезжает в цифру

Если Илья Болтунов объясняет происходящее экономикой, то некрополист и писатель Елена Черданцева, автор книги «Последняя загадка М.Булгакова. Донское кладбище Москвы. Новая территория», предлагает посмотреть на проблему несколько с иной стороны.

По ее мнению, рост популярности кремации говорит не только о нехватке земли в Москве или стоимости похорон (хотя, конечно, и об этом), но еще и о том, как меняется само представление человека о памяти.

— Мы смотрим зарубежные фильмы, где урна с прахом давно воспринимается как совершенно естественная часть семейной жизни, — считает Елена Черданцева. — Одновременно меняется и сам город. В мегаполисе традиционное захоронение становится все менее удобным. Даже если у семьи есть родственная могила, подхоронить туда гроб нередко бывает непросто: приходится демонтировать памятник, проводить дополнительные работы. Урну разместить на такой площади гораздо легче.

Но дело, считает исследовательница, не только в практичности.

Когда-то кремацию в Советском Союзе пытались сделать символом нового времени. После революции ее активно продвигали как часть антирелигиозной кампании и рационального отношения к смерти. Первый советский крематорий открылся в Москве в 1927 году на территории Донского монастыря.

— Тогда обществу пытались внушить, что тело после смерти — это просто тело, физическая оболочка.

Эксперимент оказался не слишком успешным. Большинство советских семей продолжали хоронить близких по старинке, а могила оставалась главным местом памяти.

Сегодня кремацию выбирают уже совсем по другим причинам.

— Мне кажется, меняется не столько отношение к смерти, сколько само представление о памяти, — говорит Черданцева. — Раньше главным местом памяти было кладбище. Сегодня память остается в фотографиях, семейных архивах, видеозаписях, переписке. Могила перестает быть единственным местом, где человек продолжает существовать после смерти.

Эта мысль неожиданно объясняет многое.

Так, кто-то просит развеять свой прах над морем. А кто-то не хочет, чтобы дети всю жизнь ездили ухаживать за погостом. Для одних важно лежать рядом с предками, а для других — вообще не иметь собственного места на кладбище.

— Я, как и многие, спокойно отношусь к мысли, что мой прах могли бы вообще развеять, — признается Черданцева. — Мне кажется, память о человеке необязательно должна быть привязана к конкретной точке на карте. Она остается в том, что человек сделал, в людях, которых любил, в фотографиях, письмах, видеозаписях…

При этом исследовательница считает, что кладбище — это море исторической информации.

— Надгробия — те же документы. По ним можно восстанавливать судьбы людей, историю семей, профессий, целых эпох. Для историков кладбище — огромный архив под открытым небом.

Любопытно, что меняется и язык самих памятников. Если раньше они рассказывали прежде всего о человеке, который ушел, то сегодня все чаще говорят о тех, кто остался.

— Современный памятник нередко сообщает не столько об умершем, сколько о его родственниках. Он становится способом выразить любовь, чувство долга, а иногда и собственный статус. Это уже совсем другая функция памятника, чем сто или двести лет назад.

История знает немало примеров того, как менялось само место памяти. До XVIII века в России умерших обычно хоронили возле храмов — в самом центре городской жизни. После чумной эпидемии 1771 года Екатерина II распорядилась перенести кладбища за пределы городов. Тогда зародились самые знаменитые кладбища Москвы — Ваганьковское, Миусское, Пятницкое…

Решение было продиктовано санитарными причинами, но фактически изменило само отношение к смерти. Кладбище перестало быть частью повседневности и превратилось в пространство, куда приходят специально.

Возможно, сегодня нас ждет еще одна подобная перемена. Только теперь память переезжает не за городскую черту, а в цифровое пространство.

Попрощаемся по-разному

Если посмотреть на историю человечества, становится очевидно: единственно правильного способа похоронить человека никогда не существовало.

Египтяне тысячелетиями сохраняли тела с помощью мумификации. В Индии их сжигали на погребальных кострах. Тибетцы оставляли умерших на вершинах гор, отдавая их птицам. Зороастрийцы не предавали тело ни земле, ни огню, ни воде, считая все три стихии священными.

И дело было не только в религии.

В Древнем Египте тело старались сохранить как можно дольше, потому что верили: оно необходимо человеку и после смерти. В индуизме, наоборот, тело считается лишь временной оболочкой души, а огонь помогает ей освободиться для нового рождения.

Французский историк Филипп Арьес писал, что каждая эпоха создает собственную культуру смерти. А британский антрополог Дуглас Дэвис замечает: расскажи, как общество хоронит своих умерших, — и станет понятно, как оно живет.

Не только гроб и урна

Во многих странах набирают популярность так называемые зеленые похороны. Тело не бальзамируют, используют биоразлагаемый гроб или саван, а вместо гранитного памятника высаживают дерево. Идея проста: после смерти человек должен максимально естественно вернуться природе, не оставляя после себя ни бетона, ни химических веществ.

Еще дальше пошли сторонники щелочного гидролиза, или аквамации. Вместо огня здесь используется горячая вода со щелочным раствором, которая постепенно растворяет мягкие ткани. Родственникам, как и после кремации, передают минеральные останки костей. Сегодня аквамация разрешена в ряде штатов США, Канаде, Австралии и некоторых европейских странах. Ее сторонники считают такой способ более экологичным, поскольку он требует меньше энергии и сопровождается меньшими выбросами углекислого газа.

Еще одна сравнительно новая технология — природное компостирование. За несколько недель тело превращается в плодородную почву, которую затем используют для восстановления лесов или посадки деревьев. Такой способ уже легализован в нескольких американских штатах.

Есть и совсем необычные варианты.

Часть праха можно отправить в космос в составе символической мемориальной миссии. Можно превратить его в искусственный алмаз, который останется в семье как украшение. Можно создать из него искусственный коралловый риф, став частью новой морской экосистемы.

На этом фоне особенно загадочно выглядит технология, которую нередко называют похоронами будущего, — криокремация, или промессия.

По замыслу разработчиков тело сначала охлаждают жидким азотом до температуры около минус 196 градусов. Затем оно становится настолько хрупким, что его можно превратить в органический порошок, высушить и захоронить в биоразлагаемой капсуле.

Звучит как научная фантастика. В каком-то смысле так оно и есть.

Несмотря на многочисленные публикации, патенты и громкие заявления, полноценной коммерческой технологии криокремации до сих пор не существует. Шведская компания Promessa, разработавшая этот метод еще в конце 1990-х годов, так и не смогла вывести его на рынок и прекратила работу. Британская Cryomation продолжает исследования, однако массового применения технология пока не получила.

Поэтому сегодня криокремация существует скорее как идея, чем как реальный способ похорон.

В России она не предусмотрена законодательством, не применяется на практике, и заказать такую процедуру невозможно. Впрочем, совсем без «заморозки» наша страна не осталась.

Уже почти два десятилетия у нас работает компания, предлагающая несколько иную технологию — крионику.

После юридической смерти тело человека — или только головной мозг — помещают в жидкий азот при температуре около минус 196 градусов и сохраняют в специальных криохранилищах.

Идея заключается вовсе не в способе погребения. Считается, что это попытка выиграть время.

Предполагается, что через десятилетия или даже столетия медицина научится возвращать к жизни криоконсервированных людей и лечить болезни, которые сегодня считаются смертельными. И тогда замороженные останки удастся воскресить.

Пока это остается лишь гипотезой. Современная наука не умеет оживлять людей после криоконсервации.

Но сам факт существования подобных проектов говорит о любопытной перемене.

На протяжении тысячелетий человечество искало лучший способ достойно проститься с умершим.

В XXI веке появились люди, которые надеются однажды вернуться назад в том же теле.

«Бояться стоит не смерти»

После разговора о новых технологиях может показаться, что главная проблема человечества — найти идеальный способ распорядиться своим телом.

Буддизм предлагает другую оптику. Здесь вообще не считают тело главным.

Даже один из самых необычных похоронных обрядов мира — тибетское «небесное погребение» — вырос не из стремления шокировать окружающих, а из совсем иных представлений о жизни и смерти.

В высокогорном Тибете веками не хватало ни древесины для кремации, ни земли, пригодной для захоронений. Поэтому после специальных религиозных ритуалов тело умершего оставляли на специально отведенной площадке, где его поедали грифы.

Для европейца такой обычай может показаться шокирующим. Для тибетского буддиста — это последний акт щедрости. Даже после смерти человек продолжает приносить пользу живым существам.

Однако сам обряд, как объясняет мне буддийский монах Феликс Шведовский, — лишь следствие гораздо более глубокого взгляда на жизнь.

— Жизнь и смерть — это один процесс. Мы рождаемся и с первых секунд начинаем умирать. Поэтому особой разницы между жизнью и смертью нет. Мы стремимся не к смерти, а к нирване — состоянию, где больше не будет ни рождения, ни смерти.

Именно поэтому в буддизме способ погребения считается вторичным.

— Самое главное — состояние сознания человека. А что произойдет с телом после смерти, не имеет принципиального значения.

Наиболее распространенной у буддистов остается кремация. Но и она ценится не сама по себе.

— Прах можно хранить, разделить между родственниками, поместить в ступу или развеять. Но все это тоже имеет скорее символическое значение, — говорит мой собеседник.

По словам монаха, такая традиция восходит к самому Будде. После его кремации реликвии разделили между несколькими общинами, затем они еще многократно делились, становясь частью все новых ступ. Поэтому в буддизме вовсе не обязательно, чтобы прах находился в одном месте.

Хорошей иллюстрацией такого отношения монах считает историю Махатмы Ганди. Хотя Ганди был индуистом, а не буддистом, после кремации его прах развеяли над Гангом, а мемориал в Дели стал местом памяти для миллионов людей.

— Там нет останков. Есть только память. И это показывает, что место памяти и место, где находится тело, совсем не обязательно должны совпадать.

При этом буддизм вовсе не призывает забывать умерших. В течение сорока девяти дней после смерти монахи совершают поминальные службы, считая этот период важным для сознания человека.

Но главное, по словам Феликса Шведовского, вовсе не похоронный обряд. И даже не смерть.

— Осознание собственной смертности делает жизнь более наполненной. Когда человек понимает, что времени осталось немного, он перестает откладывать самое важное на потом.

Поэтому тем, кто боится смерти, монах советует изменить саму постановку вопроса.

— Бояться стоит не смерти, а бесконечного круга рождения и смерти. Смерть — лишь часть процесса. Главное — каким становится наше сознание.

После этого разговора становится понятно, что почти все предыдущие главы были посвящены одному и тому же. Мы спорили, что делать с телом. А буддийский монах все это время говорил о душе.

После смерти останется не только тело

Еще недавно после человека оставались фотографии в семейном альбоме, письма в коробке и несколько вещей, отправляющиеся в комиссионку или на помойку…

Сегодня к этому прибавилось еще одно наследство — цифровое.

Тысячи фотографий в облаке. Переписки в мессенджерах. Голосовые сообщения, которые страшно удалить, потому что в них остался голос человека. Электронная почта. Страницы в социальных сетях. История поисковых запросов. Целые годы жизни, уместившиеся в памяти телефона.

Если раньше после похорон родственники разбирали шкафы, то теперь им приходится разбираться еще и с аккаунтами.

Исследователи называют это цифровым наследием. По оценкам Оксфордского института Интернета, уже к концу XXI века число аккаунтов умерших пользователей может исчисляться миллиардами. Фактически каждый из нас оставит после себя не только могилу или урну с прахом, но и цифровую биографию, которая может пережить своего владельца на десятилетия.

Возникает вопрос, которого прежде просто не существовало: кому после смерти принадлежит цифровая копия человека?

Пока однозначного ответа нет. Одни платформы позволяют заранее назначить наследника, который будет управлять мемориальной страницей. Другие предлагают удалить аккаунт после смерти. Появилось даже понятие «цифрового завещания» — документа, в котором можно заранее решить судьбу своих электронных архивов.

Но технологии пошли еще дальше.

Сегодня уже существуют сервисы, которые на основе всей информации способны создавать цифровые модели умерших людей. Те отвечают на вопросы, поддерживают разговор, поздравляют с днем рождения.

Получается странная вещь.

Человека уже нет. А общение с ним продолжается.

Одни исследователи считают, что такие технологии помогают легче пережить утрату. Другие опасаются, что они, наоборот, мешают родным принять смерть и надолго задерживают их в прошлом.

Наверное, правы и те и другие.

Потому что смерть всегда была не только про того, кто ушел.

Она еще и про тех, кто остался.

За неделю работы над этим материалом мне довелось пообщаться со священником, исследователем старых кладбищ, владельцем похоронного дома, экскурсоводом, буддийским монахом и ученым, изучающим цифровое бессмертие.

Каждый говорил о своем.

О земле. Об огне. О теле. О душе.

О памяти. Об Интернете.

Но постепенно стало понятно, что все они отвечают на один и тот же вопрос.

Не как нужно хоронить человека.

А что вообще остается после него.

Ведь на самом деле нам важно не столько то, что станет с нашим телом, сколько то, останется ли кто-то, кому будет не все равно, что мы вообще жили.

Потому что гроб, урна, гранит, дерево, облачное хранилище или страница в социальной сети — всего лишь разные способы бороться с одним и тем же человеческим страхом: с забвением.