На днях стало известно, что крупнейший украинский ретейлер Fozzy Group, которому принадлежат, в частности, супермаркеты «Сільпо», объявляет о сокращении сотрудников. С 1 ноября увольнения затронут офисные подразделения холдинга, саму торговую сеть и логистику. Компания не скрывает причину происходящего: только с 1 августа по 25 сентября ударами ВС РФ были уничтожены или повреждены более двадцати её объектов — распределительные центры, магазины и производственные площадки.Военный конфликт, который прежде воспринимался крупным бизнесом прежде всего как рост рисков, дефицит рабочей силы, дорогая энергия и нарушение логистики, уже давно добрался непосредственно до складов, магазинов и товарных запасов. Причём украинская бизнес-среда, судя по её публичной реакции, оказалась совершенно не готова к новой ситуации. После начавшейся летом кампании украинских ударов по объектам Wildberries и Ozon шеф-редактор Forbes Ukraine Борис Давиденко написал, что украинскому военно-политическому руководству следовало заранее предупредить бизнес о предстоящей кампании, чтобы компании успели приготовиться к возможным ответным ударам по украинским логистическим центрам.

По оценке Давиденко, за два месяца после начала атак на Wildberries Россия вывела из строя на Украине примерно столько же складов, сколько за весь период после февраля 2022 года. Аргумент здесь предельно прагматичен: нет бизнеса — нет налогов, из которых в том числе финансируется война.

Слова Давиденко сами по себе, конечно, не доказывают, что вообще никаких контактов между властью и предпринимателями вообще не существовало, они показывают нечто другое и для нашей темы гораздо более интересное: существенная часть крупного бизнеса не была включена в процесс принятия решений и не получила информации, которая позволила бы заранее оценить экономические последствия эскалации.

Масштаб проблемы очевиден: Forbes Ukraine подсчитал, что лишь с июля в Киеве и Киевской области было уничтожено не менее 500 тысяч квадратных метров складских помещений — почти треть соответствующего рынка региона. Потерявшие крупные распределительные центры компании начали лихорадочно искать более мелкие склады, стараясь больше не складывать все яйца в одну корзину.

И здесь возникает неудобный вопрос — если капитал действительно способен диктовать государству его политику, почему бизнес, непосредственно оплачивающий последствия политических решений, оказывается практически бессилен эти решения изменить?

Украинская экономика на грани краха
Говорить, что украинская экономика прекратила существование, было бы некоторым преувеличением — на данный момент банковская система работает, бюджет исполняется, а Международный валютный фонд даже ожидает в 2026 году небольшой положительный рост ВВП — приблизительно на 1–1,6 %. МВФ вообще подчёркивает, что «макрофинансовую стабильность Украине до сих пор удаётся сохранять».

Все это вовсе не означает, что украинская экономика способна самостоятельно обеспечивать государство — возможности украинской экономики самостоятельно обеспечивать Киев ресурсами для продолжительной войны становятся чрезвычайно ограниченными. По сути, украинская экономика существует исключительно благодаря внешним вливаниям.

30 сентября агентство Reuters сообщило, что совокупные связанные с войной расходы Украины в 2026 году оцениваются примерно в 155 млрд долларов. При этом собственные бюджетные доходы страны — около 70 млрд долларов — фактически полностью уходят на оборону. Значительная часть остальных расходов становится возможной только благодаря иностранному финансированию. На рубеже 2026–2027 годов возник финансовый разрыв в 27 млрд. долларов; около 20 млрд из этой суммы Киев рассчитывает получить от иностранных партнёров.

Иными словами, мотор работает только потому, что значительную часть топлива в него заливают извне. Состояние же непосредственно украинской экономики крайне плачевное. Особенно тяжёлым является положение экспортных отраслей.

До недавнего времени черноморские порты обеспечивали львиную долю украинского товарного экспорта. После новой серии российских ударов морская логистика оказалась нарушена. Reuters сообщал, что атаки на Одесскую область и портовую инфраструктуру фактически заблокировали морские порты, через которые прежде проходило около 90 % украинского экспорта. Часть грузов пришлось направлять через Дунай и западную сухопутную границу.

Но объехать море по суше — удовольствие дорогое. При использовании дунайских маршрутов расходы на перевозку зерна возрастают примерно на 50 долларов за тонну, при транспортировке к балтийским портам — приблизительно на 100 долларов. Для сельскохозяйственной продукции с относительно небольшой маржой это уже вопрос не дополнительной прибыли, а самой экономической целесообразности экспорта.

В сентябре экспорт украинского зерна рухнул примерно на 60 %, экспорт масличных — примерно на треть. Запасы зерновых внутри страны стремительно растут, Украинская аграрная конфедерация предупреждает о тяжёлом положении производителей, а цены на некоторые сорта пшеницы за два месяца снизились почти на треть.

Проблемы накапливаются и в промышленности, и в энергетике. МВФ прямо связывает ухудшение прогноза украинской экономики с усилившимися ударами по критической инфраструктуре. Европейский банк реконструкции и развития 2 октября понизил прогноз роста украинского ВВП на 2026 год с 2,2 до 1,5 %, указав среди причин повреждение энергетических, транспортных и промышленных объектов и связанное с войной торможение инвестиций.

Немецкая Berliner Zeitung описывает происходящее ещё жёстче: по оценке издания, новая российская стратегия делает ставку на постепенное истощение экономической способности Украины продолжать войну. Газета приводит мнение украинского экономиста Алексея Куща, считающего, что человеческие, финансовые и экономические ресурсы для длительного противостояния подходят к опасной черте. Само издание в материале от 1 октября говорит о стратегии постепенного изматывания украинской экономики ударами по электростанциям, портам и предприятиям.

Ко всем этим проблемам киевских властей в последние дни прибавились новые — ВС РФ начали бить ещё и по транспортной системе Киева. Так, 2 октября после атак оказался полностью закрыт Южный мост через Днепр, движение ограничили также по мосту Патона и мосту Метро. AFP описывало практически вставшее автомобильное движение: киевляне часами добирались на работу, образовались огромные пробки, некоторым приходилось продолжать путь пешком.

На следующий день удар пришёлся уже по Северному мосту. Было повреждено дорожное полотно и контактная сеть троллейбусов, движение с левого берега на правый временно прекратили. Для Киева это особенно болезненно: более трети населения столицы живёт на левом берегу, тогда как значительная часть рабочих мест, государственных учреждений и бизнеса сосредоточена на правом.

Получилась почти зримая метафора нынешнего положения украинской экономики: мосты существуют, предприятия работают, бюджет формально функционирует — но движение всё чаще идёт в объезд, медленно, дорого и при помощи внешней поддержки.

Бизнес как заложник государства
И вот здесь мы сталкиваемся с явлением, которое плохо вписывается в популярное представление о всемогуществе капитала.

В мирное время возможности крупного бизнеса огромны. Предприятия создают рабочие места, формируют налоговые поступления, инвестируют, финансируют партии и СМИ, располагают собственными экспертами и лоббистами. Правительство, которое совершенно не считается с предпринимателями, рано или поздно рискует получить бегство инвестиций, безработицу и пустеющий бюджет.

Однако война радикально меняет соотношение сил. Представим интересы крупного украинского агрария или владельца торговой сети. Ему нужны работающие порты, дешёвая электроэнергия, свободное движение через Днепр, исправные склады, низкая страховка грузов, доступные кредиты и покупатель, располагающий деньгами. С точки зрения бухгалтерии всё предельно ясно: прекращение разрушений выгоднее продолжения разрушений.

Однако бухгалтер не определяет, когда заканчивается война.

Fozzy может сокращать сотрудников, аграрии — предупреждать о невозможности нормально экспортировать зерно, логистические компании — искать новые склады, но ни один из них не обладает правом подписать перемирие или изменить государственную военную стратегию.

И это не специфически украинское явление. Российский бизнес также несёт определенные издержки: санкции, атаки на нефтяную инфраструктуру, рост налоговой нагрузки, дефицит кадров и увеличение государственных заимствований. Однако мы не наблюдаем очередь из руководителей российских нефтяных, металлургических и торговых компаний, которые приходят к президенту и просят у него завершить специальную военную операцию (СВО).

Выходит, что капитал способен влиять на налоги, регулирование, субсидии и условия ведения бизнеса, но когда политическое руководство объявляет тот или иной вопрос вопросом национальной безопасности или самого существования страны, вес бухгалтерского баланса резко уменьшается.

Не государство становится заложником капитала — капитал зачастую становится заложником государства.

Кто кем управляет?
На первый взгляд всё это выглядит прямым опровержением марксистской картины мира.

В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс дали знаменитое определение исполнительной власти современного государства как комитета, управляющего общими делами всего класса буржуазии.

Однако было бы не совсем правильно превращать всю марксистскую теорию государства в карикатуру «миллиардер позвонил президенту — президент исполнил». Уже внутри самой марксистской традиции возникали гораздо более сложные концепции относительной автономии государства, а в XX веке историческая социология всё чаще рассматривала государственный аппарат как самостоятельного участника политического процесса.

Многие представители государственно-центричного подхода как раз критиковали объяснения, в которых государственная политика автоматически выводилась из потребностей капитализма или давления господствующих социальных групп.

Конфликт на Украине хорошо показывает, почему такая поправка необходима.

Но ещё ярче это видно на другом современном примере — войне США и Ирана.

С экономической точки зрения этот конфликт оказался бедствием далеко не только для Ирана. В момент максимального нарушения поставок мировой рынок потерял около 14 млн баррелей нефти в сутки — крупнейшее пиковое сокращение предложения в истории современной нефтяной торговли. Странам Международного энергетического агентства пришлось согласовывать рекордный выпуск стратегических запасов в объёме 400 млн баррелей.

Осенью Brent вновь преодолела отметку в 100 долларов за баррель, энергетический шок ускорил инфляцию в Европе, повысил транспортные издержки и заставил центральные банки опасаться нового витка роста цен.

Кому это выгодно? Отдельным нефтяным компаниям — вполне возможно. Тем, кто располагает альтернативными маршрутами экспорта, — тоже. Но американской экономике в целом дорогая нефть, высокие ипотечные ставки и инфляционное давление едва ли можно записать в приобретения.

Если внешняя политика крупных государств является лишь отражением текущих коммерческих интересов национального капитала, подобные войны объяснять становится крайне трудно.

Гораздо проще предположить обратное: экономика ограничивает пространство возможного, но не обязательно выбирает цель. Политические элиты способны предпочесть стратегическую, идеологическую, территориальную или военную задачу непосредственной экономической выгоде.

Деньги определяют, как долго можно играть. Но они далеко не всегда определяют, во что именно государство решило играть.

Если война невыгодна — значит, кому-то она всё-таки выгодна?
Если война невыгодна национальному капиталу, то кому она выгодна? Это логичный вопрос, который возникает.

И здесь достаточно часто возникают теории заговора. Если страна разрушается, а война продолжается, значит, рассуждает конспиролог, кто-то наверняка собирается купить развалины по дешёвке.

Так появилась история о BlackRock, которая якобы должна в конце концов получить Украину чуть ли не целиком. Реальная история при этом гораздо прозаичнее. Вероятно, у компании BlackRock, которая является одним из финансовых спрутов современного мира (я об этом как-то писал в материале BlackRock — финансовый спрут современного мира), изначально и были такие планы, поскольку она планировала привлечь инвесторов для восстановления Украины, однако в начале 2025 года она прекратила поиск инвесторов в планировавшийся Ukraine Development Fund из-за недостаточного интереса на фоне неопределённости. Представитель BlackRock впоследствии заявил, что активных мандатов украинского правительства у компании больше нет.

Но уход BlackRock вовсе не означает отсутствия крупных западных экономических интересов на Украине. В апреле 2025 года США и Украина создали уже другой механизм — United States-Ukraine Reconstruction Investment Fund. Он управляется совместно американской и украинской сторонами и должен инвестировать прежде всего в добычу полезных ископаемых, энергетику и инфраструктуру. При этом действующие государственные предприятия формально остаются собственностью Украины, а Киев вносит в фонд половину будущих поступлений от новых лицензий и роялти, а не уже существующие бюджетные доходы.

Причём это уже не проект на бумаге: фонд начал инвестировать в 2026 году, а 2 октября объявил о новой серии вложений в энергетику и критические минералы. Это означает, что инвесторы рассчитывают участвовать в послевоенной экономике Украины в качестве участников фондовых рынков, скупающих акции после биржевого краха по дешёвке. Но военный конфликт на данный момент не закончен, и скупать их еще рановато.

Нас, впрочем, интересует другой вопрос: если украинская экономика настолько зависима от внешнего финансирования, почему европейские правительства сами не требуют от Киева немедленно прекратить военные действия ради экономии средств? Ведь условия России для начала мирных переговоров — выход украинских войск с территории ДНР — нельзя назвать слишком жесткими. Наоборот, они достаточно мягкие.

Ответ на этот вопрос, судя по всему, лежит не в сфере прибыли, а в сфере политики.

Евросоюз рассматривает войну как вопрос «безопасности ЕС» и обещает продолжать военную и финансовую поддержку Украины, одновременно говоря о необходимости добиться «справедливого и устойчивого мира» с гарантиями безопасности. В документах ЕС Россия характеризуется как «долгосрочный вызов европейской безопасности», а поддержка Украины — как элемент собственной стратегии Европы.

Сложно объяснить это только экономическим расчётом, тем более цена велика — ЕС уже мобилизовал десятки миллиардов евро военной помощи и утвердил кредит Украине на 90 млрд евро на 2026–2027 годы.

То есть европейские государства готовы нести значительные расходы потому, что их правительства видят в конфликте прежде всего вопрос геополитики.

Иными словами, мы снова возвращаемся к тому же парадоксу.

Чтобы объяснить войну, вовсе не обязательно искать тайного капиталиста, который в конце концов предъявит счёт. Иногда счёт оплачивают почти все.

Примат политического
История Fozzy Group интересна поэтому далеко не только как очередная новость о результатах наших ударов, которые, в первую очередь нацелены на принуждение президента-диктатора Зеленского к миру. Двадцать с лишним уничтоженных или повреждённых объектов, сокращения сотрудников, потерянные склады — маленький фрагмент гораздо более крупной картины.

Украинские аграрии хотят нормальной работы портов. Ретейлу нужны склады. Промышленности — дешёвая электроэнергия. Перевозчикам — исправные мосты. Инвесторам — предсказуемость. Работникам — растущая экономика.

Но война живёт по иной логике. Президент-диктатор Зеленский продолжает её, несмотря на чрезвычайно высокую цену для собственной экономики. Европейские государства финансируют Украину, хотя это стоит десятки миллиардов евро. США продолжают противостояние с Ираном, несмотря на нефтяной шок, дорогой бензин и инфляционные последствия.

Можно по-разному оценивать мотивы каждого конкретного правительства, однако сам механизм виден достаточно отчётливо.

Большой капитал обладает огромной властью — но не абсолютной. Экономика определяет ресурсы государства, ставит ему пределы и рано или поздно предъявляет счёт. Ни одна армия не воюет без денег, ни одно правительство не способно бесконечно игнорировать состояние бюджета, промышленности и торговли.

Но между утверждениями «экономика ограничивает политику» и «экономика управляет политикой» лежит пропасть. Военные конфликты делают эту пропасть особенно заметной.

Возможно, поэтому вопрос «кому выгодна война?» зачастую поставлен неправильно. История знает множество войн, от которых большинство предприятий, работников и потребителей только проигрывало. Не всякое политическое решение скрывает рациональный бизнес-план, и не за всякой разрушенной фабрикой непременно стоит инвестор, который уже приготовился купить её землю.

Иногда политика действительно оказывается сильнее экономики.

И тогда бизнесу приходится не диктовать условия государству, а лишь считать разрушенные склады, перестраивать логистику, увольнять сотрудников — и надеяться, что ресурсов хватит ещё на один день.