— Публика оказалась значительно лучше, чем диванные «судители» в социальных сетях, которые рассуждали, что цены поменяли, стало дорого. Но люди восприняли новые цены значительно лучше, чем мы ожидали, то есть восприняли, как будто ничего особенно не изменилось. Оказалось, что мы все правильно делали, и люди готовы принимать то, что предлагает музей; они это, похоже, ожидали. Все идет нормально. Мы стараемся регулировать потоки с тем, чтобы люди приходили в разное время.

Но люди все равно еще не привыкли приходить вечером в музей. Многие любят говорить: «Какая прелесть — прийти в Эрмитаж вечером или ночью, когда никого нет». А когда эта возможность появилась, они ее не используют. Они привыкли вечером сидеть дома или идти в кино, в театр. Сейчас все меняется, но тем не менее вечерние сеансы еще не так востребованы. А это потрясающая возможность: полностью открытый Эрмитаж, никого нет, и цена в три раза меньше, чем дневная. Постепенно, я думаю, это все наладится.

— В прошлом году была заявлена большая программа реставрации. Началась ли ее реализация?

— Приходит время, когда большие проекты требуют обновления. Это время пришло для всех больших музеев, которые делали реставрацию примерно одновременно: Лувр, Британский музей и мы. Сейчас и у тех, и у других идет большая реставрация — изменения, улучшения того, что было, и что-то новое делается. Мы сейчас начинаем.

Мы получили общее одобрение, у нас есть общий план. Будем постепенно, не спеша работать.

Наша программа подготовлена, она получила благословение президента. Теперь мы работаем над тем, как мы будем с этим благословением финансировать работу. Государственное финансирование на все полностью сейчас получить нельзя. У нас по целому ряду пунктов будут спонсоры — крупные корпорации.

Работа предстоит очень деликатная, очень аккуратная. Вещи, с которыми мы имеем дело, нельзя испортить. Поэтому надо обсуждать не «когда будет выполняться программа», а надо говорить, как мы предполагаем работать с трещиной, которая имеется в зале Снейдерса, зная, что в Новом Эрмитаже всюду трещины, и они являются частью природы этого здания.

Тут всякие необыкновенные вопросы. Например, будем реставрировать паркеты. И тут важно не решение, когда их делать, сколько они будут стоить, а что такое паркет в Эрмитаже и почему посетителям не нужно носить тапочки. Паркет должен стираться, и его нужно обновлять в свое время. Такие вопросы значительно интереснее, чем «когда» и «что».

— Недавно в США был опубликован проект Бального зала Белого дома, и во время обсуждения в соцсетях и каналах многие говорили о его сходстве с Георгиевским залом, даже были высказывания, что у Эрмитажа «украли» дизайн. Могло ли такое случиться, учитывая то, что Дональд Трамп сам посещал Эрмитаж и не так давно вспоминал об этом?

— Сейчас все любят говорить «апроприация», «украли». А в действительности все не так. Стив Уиткофф (спецпосланник президента США — прим. ТАСС), когда приходил в Георгиевский зал Эрмитажа, говорил мне, что Трамп в Мар-а-Лаго явно использовал элементы из украшения этого зала. Он любит всякие золотые штучки, и он украсил свой Овальный кабинет большим количеством золота.

Действительно Трамп был в Эрмитаже. Ему понравились наши торжественные залы — они многим нравятся, из них многие берут элементы. Они невелики, но выглядят более торжественно, чем многие громадные залы. Наши залы очень пышные, но при этом они сочетают элегантность с таким русским, чуть-чуть купеческим подходом: золота чуть больше, чем в каком-то другом месте.

Американцам это очень нравится. Это такой стиль, в котором нет лишнего, все элегантно, но чуть-чуть богатства добавлено, — русский стиль Зимнего дворца. И разумеется, этим вдохновляются в том числе люди, которые работают над Вашингтоном, американской архитектурой. Это люди, которые хорошо знают и наши петербургские традиции, и классические. А мы — защитники классической традиции в архитектуре — той, которая сейчас довольно модная в Соединенных Штатах.

— То есть это не случайное сходство?

— Я думаю, что не случайное. Это похоже. Я встречался с людьми, которые занимаются архитектурным проектированием для Трампа. Конечно, они вдохновлялись. Там прямого заимствования нет, никто ничего не украл. Но стилистика похожа, потому что Георгиевский зал сделан архитектором Кваренги абсолютно блестяще. Такого зала вообще нигде нет. Одно то, что на полу и потолке один и тот же узор, — уже «убивает», каждый хочет такое иметь.

Эрмитажные вещи используются, они вдохновляют людей на разные идеи во дворцах и не во дворцах. Поэтому посмотрим, что у них получится. Но у нас точно лучше.

— На недавнем собрании Союза музеев вы сказали, что Эрмитаж будет осваивать нейросети. Как планируете использовать ИИ в работе музея? Получит ли нейросеть доступ к экспонатам?

— Я работаю с нейросетью, она обучается и пишет, а я и мы редактируем и говорим, что она пишет: чепуху или не чепуху. Работа с нейросетью такая же, как с «Википедией» и как вообще со всей информацией, которая приходит со стороны, а не производится самими. В шутку я сказал, что программу, которую написали, мы запустим как минимум в три искусственных интеллекта — китайский, русский и американский — и посмотрим, что они дадут, насколько искусственный интеллект пригоден для того, чтобы его применять в нашем деле.

Я часто темы выступлений запускаю в нейросеть и смотрю, что получается, чтобы самому говорить другое и о другом. Иногда получается очень хорошо, иногда очень плохо. Мы будем его использовать как одно из орудий получения и обработки информации.

— То есть речь идет прежде всего об информации, а не о том, что, к примеру, «Даная» попадет в нейросеть и превратится в какого-нибудь монстра?

— Ничего страшного в этом тоже нет. Грубо говоря, у нас все превращается в монстра. Спросите музейщиков, они скажут: «Все, что попадает в прессу, превращается в монстра» и так далее.

Ничего ни во что не превратится, просто за всем надо следить, надо профессионально со всем работать. Можно изображать что угодно. Вот, например, здесь в приемной в Главном штабе задержался мой портрет, созданный нейросетью. Вообще-то монстр получился.

Так что просто надо уметь с этим работать, точно так же, как мы работаем с электричеством, с телевидением, с химией и физикой, и с церковью, и с религией, и с эстетикой — со всем.

— Сейчас Эрмитаж проводиткомплексное исследование скульптуры Венеры Таврической. Возможно ли с помощью исследований установить ее внешний облик целиком — с руками. Не планируется ли с помощью современных технологий «примерить» ей руки виртуально?

— Посмотрим. Я думаю, что восстановим образ. Проблема всего античного искусства, которое выставлено в мире, в том, что оно неправильное. Оно все добавлено, доделано, включая такие громадные вещи, как Аполлон Бельведерский, где кусок доделан реставраторами, или Фарнезский бык, где Микеланджело, серьезные люди вносили изменения.

Поэтому попытаться можно. Сейчас есть виртуальные возможности, можно попытаться восстановить, как это было. Но, понимаете, когда Венере приделывают руки, она получается хуже, чем без рук. Мы привыкли воспринимать уже вот это искусство. А это не настоящее античное искусство — то было крашеное, там было все по-другому.

Поэтому виртуально, да, надо, конечно, попробовать и посмотреть, как это будет. Только главное — не надо трогать то, что есть. Это уже твердо все во всем мире решили. А виртуально — это, конечно, замечательная возможность. Это то, для чего нужны новые технологии.

— На Форуме объединенных культур обсуждалась Национальная программа развития музеев России до 2030 года, разработанная Союзом музеев, который вы возглавляете. Как она воспринята структурами власти? Будете ли добиваться ее исполнения в полном объеме?

— Мы создаем рецепты для существующих проблем, стараемся выстроить по-новому все системы отношений.

В Национальной программе развития музеев философский смысл, что музеи — не пособия для каких-то политических или образовательно-развлекательных целей. Музеи — это хранилища памяти, матрица культурного кода. Это надо понимать и, соответственно, надо строить отношения, связанные с музеем, на этой большой философской основе.

Дальше мы предложили конкретный подход. Нужно правильное определение музея с тем, чтобы все те, кто мимикрируют под музеи, не назывались музеями. Это очень важно, потому что мы знаем даже уголовные дела, когда по «Пушкинской карте» выдавались деньги учреждению, которое называло себя музеем. То есть споры могут идти, например, за большие субсидии.

Вторая, важнейшая вещь — это реставрация. Это болезненная часть для музеев. Сейчас нужны кадры, но подготовить их сразу в большом количестве невозможно, а когда они будут готовы, их так много будет уже не нужно. Мы предложили гибкую систему по развитию школ реставрации, и она работает. У нас сейчас есть Северо-Западная школа реставрации, Уральская, Дальневосточная, Крымская, где участвуют большие музеи, как Эрмитаж и другие, и музеи провинциальные, и реставрационные объединения.

Это горизонтальные связи между музеями, они должны обеспечиваться мобильными школами, единой системой привилегий, обязательств, существующих и для федеральных, и для муниципальных, и для частных музеев.

Есть набор примерно из 15 конкретных предложений, которые мы уже обсуждали на самых разных музейных собраниях. Некоторые мы уже осуществляем на практике. То есть целый набор инициатив, на которые имеет право Союз музеев как общественная организация.

На основе музейной национальной программы Министерство культуры создает концепцию развития музеев на управленческом и цифровом языке. В конечном итоге, я полагаю, она подкрепит цифрами и аргументами предложения музейного сообщества, соединив их принципами государственной политики и государственного регулирования сферы культуры.