Обвинявшаяся в контрабанде наркотиков стюардесса раскрыла тайны профессии

Апелляционный суд недавно поставил точку в деле стюардесс, которые обвинялись в перевозке в период пандемии на обычном рейсе из Нью-Йорка в Москву наркотиков в бутылках с шампунем. Высшая инстанция подтвердила, что уже второй по счету оправдательный вердикт, вынесенный присяжными, полностью законен и обоснован.

Одна из стюардесс провела в СИЗО 3,5 года, вторая — 4,5. Третья в условиях изоляции находилась почти 5 лет: за решеткой девушка буквально помутилась рассудком, была госпитализирована в тюремную психбольницу и в итоге в конце прошлого года освобождена от уголовного преследования в связи с психическим заболеванием.

Уголовное преследование, которое мы можем теперь смело называть незаконным, сломало жизни трем здоровым молодым женщинам.

Человека, которому предназначались злополучные шампуни, так и не нашли. Есть основания считать, что это провокатор. Но как так получилось, что на всех стадиях следствие отказывалось это замечать? Почему только суд присяжных смог расставить все на свои места?

Об этом беседа обозревателя «МК» со стюардессой Камиллой Эксановой. Полностью интервью в прямом эфире «МК» можно посмотреть по ссылке.

Шампунь для «Игоря»

Камилла пришла в редакцию с цветами: «Они в знак благодарности, что поднимаете тему заключения женщин под стражу до приговора. Так ведь было в нашем случае. Мы годы провели в ужасных условиях, которые даже строже, чем в колонии».

Наша беседа с девушкой — сложная и важная, потому что поднимает и другие острые темы помимо заключения подследственных под стражу. И потому мы попросили комментировать рассказ Камиллы двух экспертов: в прошлом бывшего следователя по особо важным делам СК Андрея Гривцова и экс-помощника прокурора Надежду Ерусланову.

— Камилла, во-первых, с долгожданной победой! Но начать хочу не с уголовного дела. Расскажите, как вы стали стюардессой? Это детская мечта? Осознанный взрослый выбор?

— Я никогда не мечтала быть стюардессой. Это получилось совершенно случайно. Окончила Московский институт лингвистики и думала пойти работать лингвистом-переводчиком. Но, к сожалению, без опыта никуда не брали. Максимум куда можно было пойти — секретарем со знанием иностранного языка. В общем, я была в поиске работы, просматривала вакансии. И как-то меня пригласила в гости подруга детства. Она в метро прочитала объявление о том, что требуются стюардессы. Спросила меня: «Не хочешь?» Я ответила: «Слушай, меня, наверное, и не возьмут. Там все-таки не только иностранный язык нужен, но есть требования к росту, внешности». А она: «Давай попробуем!».

И вот мы прямо у нее в гостях заполнили анкеты и отправили по электронной почте, которая была указана в объявлении. Через неделю или две мне перезвонила представительница авиакомпании и пригласила на собеседование. И меня взяли на работу! Я нисколько не пожалела. Честно, я полюбила эту профессию.

— Долго работали стюардессой?

— 9 лет и 10 месяцев. И работала бы так много, как можно.

— Что особенно вам нравилось?

— Сам полет, это ощущение, что ты между небесами и землей. Попадаешь вообще в другое пространство. И по прилете общаешься с разными людьми, изучаешь разную культуру. Мне нравилось, например, когда в декабре ставили рейс в Таиланд. Сегодня ты в морозной Москве, а спустя сутки — в гостинице в Бангкоке, плаваешь в бассейне, кушаешь экзотические фрукты (и домой их можно привезти за копейки).

Или летишь в Америку, гуляешь по парку в Нью-Йорке, покупаешь дешево вещи, которые стоят в Москве бешеные деньги и ты их себе позволить просто не можешь.

— Есть какие-то ограничения по весу вещей, которые может каждая стюардесса пронести на борт?

— На тот момент, когда я летала (пять лет назад), у нас было все как для пассажиров: ручная кладь 10 кг и 23 кг в багаж. Но знаю, что после нашего случая, к сожалению, норму провоза для экипажа сократили.

— Как часто обращались к вам, чтобы вы что-то привезли?

— Каждый рейс кто-то что-то просил. Если в Америку летим, нам предлагают обычно привезти что-то из техники Apple. В Азию — косметические средства. Если это Шанхай, то обычно просят привезти какие-то брендовые вещи. Каждый бортпроводник сам решает для себя, брать что-то на провоз или нет. Но никогда речь не шла ни о каких наркотических средствах (по крайней мере от себя это говорю). Если бы мне предложили, я бы никогда на это не согласилась ни за какие деньги.

Комментирует бывший следователь по особо важным делам Следственного комитета РФ Андрей ГРИВЦОВ:

— Многие сталкивались с тем, что нужно срочно что-то доставить. И к кому обращаться? К проводникам в поезде или стюардессам в самолете. И, собственно, у меня лично была такая ситуация — забыл в одном городе удостоверение, передали мне его через проводника. Перевозка чужих вещей сама по себе не подпадает под Уголовный кодекс, уголовной ответственности за это быть не может.

При этом риски, что в грузе будет что-то запрещенное, всегда есть, избежать их практически невозможно. В большинстве случаев те люди, которые доставляют такую посылку, не осведомлены о том, что в ней находится. И если окажется, что груз запрещенный, то должно быть доказано объективно, что человек знал об этом. Если таких доказательств нет, то он не может привлекаться к уголовной ответственности.

— А как узнавали о вас незнакомые люди, которые к вам обращались с просьбой что-то привезти?

— Для всех нас это была загадка. Как происходило обычно: прилетаешь в какую-то страну, и тебе приходит сообщение — предложение перевезти оттуда какие-то вещи, которых нет в Москве, за определенную сумму. Явно это была какая-то утечка информации.

О том рейсе, который обернулся для меня уголовным делом, я сама узнала за три дня до вылета. Я должна была лететь в Новокузнецк, но ввиду некомплектации рейса на Нью-Йорк меня поставили на него.

— Что за сообщение пришло к вам?

— Оно начиналось: «Здравствуйте, Камилла». Я подумала, что кто-то из знакомых дал мой номер. В сообщении было написано: «Меня зовут Игорь. Я представитель салона «Персона». В связи с пандемией поставки шампуня Redken в наш салон закончились. Ваши коллеги неделю назад привозили десять бутылок шампуня Redken. Сейчас нам необходимо переправить еще семь флаконов». Поставки действительно тогда прекратились, потому что это был период коронавируса. Фирма, которую он назвал, довольно-таки известная. За перевозку каждой бутылки шампуня обещали 35 долларов (около 3 тысяч рублей по курсу того времени).

— Вы сами купили этот шампунь?

— Нет. В гостиницу принесли, я не видела кто — на ресепшене оставили. А мы с ребятами после прогулки по Нью-Йорку забрали эту коробку. Внутри обычный шампунь, фабричный. Сверху покрыт пленкой и с фольгированной мембраной внутри. Всего было семь бутылок шампуня. Я взяла три, а остальные четыре бутылки отдала коллегам — Юлии, Евгению и Эдие.

— Сколько в среднем получает стюардесса и сколько можно дополнительно подработать, перевозя какие-то вещи?

— Непосредственно в период пандемии мне пришла зарплата 15 000 рублей. Такая маленькая потому, что почти не ставили рейсов, самолеты ведь особенно никуда не летали.

У меня родители болели коронавирусом, папа вообще в больницу лег. Но я бы ни за какие деньги, повторюсь, не согласилась привезти что-то незаконное.

— Вас не досматривали в аэропорту в Нью-Йорке?

— Конечно, досматривали. Даже кинолог с собакой был. Наши чемоданы были досконально проверены. Более того, сотрудница таможни взяла шампунь, который мне предложили привезти, и сказала: «Ой, такой хороший шампунь, я им тоже пользуюсь». Она положила шампунь обратно, сама закрыла чемодан.

Бывший следователь по особо важным делам Следственного комитета РФ Андрей Гривцов:

— Сложно сказать, как так получилось, что в Америке досматривали столь пристально и просмотрели в итоге. Ситуация выглядит странно. Но исключить подобного полностью нельзя.

— Что было дальше?

— Мы благополучно вернулись в Москву. При досмотре в аэропорту «Шереметьево» сотрудников заинтересовал именно мой багаж. У меня были в чемодане витамины, две банки кофе для мамы и детские вещи, которые я покупала друзьям в качестве подарков. Но почему-то обратили внимание лишь на шампуни. Уже находясь в «определенных местах», я много думала об этом.

Комментарий бывшего помощника прокурора юриста Надежды Еруслановой:

— В ходе следствия было установлено, что все 14 членов экипажа получили 16 октября 2020 года именные сообщения от Игоря, якобы представителя салона «Персона». И многие стюарды и стюардессы отмечали, что он очень слёзно просил помочь. Но кто-то просто проигнорировал, кто-то не ответил, поскольку уже какой-то другой товар брал. Согласилась только Камилла, и причем надо отметить, что она ответила на следующий день. И в московском аэропорту подошли сразу только к ней. Это кажется похожим на провокацию.

«Подержите меня за руки»

— Камилла, после задержания вас фактически сразу поместили в СИЗО. Чем объяснял суд такую жесткую меру пресечения с учетом того, что вы никогда раньше не привлекались и подозревались в ненасильственном преступлении?

— Тем, что преступление особо тяжкое. Мне вменили две статьи — контрабанда и незаконный сбыт наркотиков (так как я не успела отдать эти шампуни). Наказание — до 20 лет лишения свободы. Мне на момент задержания был 31 год. Мужа, детей не было.

Уже из СИЗО я каждый месяц писала жалобы на меру пресечения в разные судебные инстанции. И во время продления меры пресечения просила перевести на домашний арест, объясняя, что я угрозы не представляю, москвичка, маме требуется уход (она перенесла инфаркт на фоне моего задержания). Но суд не слышал. Мне продляли и продляли арест. И так четыре с половиной года.

— Как вы выдержали?

— Еще в ИВС у меня начались панические атаки. Помню, соседей увезли, я осталась одна в камере. И меня стало трясти от ужаса и страха, что я здесь, в четырех бетонных стенах, проведу целую вечность.

Постоянно задавала себе вопрос: для чего я здесь и как так получилось? Я понимала, что, наверное, мое доверие к незнакомому человеку привело вот к этому. Но все равно это казалось несправедливым.

Потом мне стало страшно от мысли, что меня, возможно, осудят и отправят в Сибирь. Что будет там с моими родителями? Как я выживу там? У меня никогда не будет семьи? Я не смогу родить детей?

На второй день заключения я хотела постучаться в дверь камеры и попросить охранника: «Подержите, пожалуйста, меня за руки».

— Не попросили?

— Побоялась.

Потом меня куда-то повезли. Я постоянно была в положении с руками за спиной. Рядом собаки.

А ведь я была совершенно домашней девочкой и про такое только в фильмах смотрела. В реальности это оказалось очень страшно, я точно никому в жизни не желаю испытать то, что испытали я и другие стюардессы.

— А что поддерживало?

— Вера во Всевышнего в первую очередь. Во вторую — отношение родных и близких, друзей. Они не бросили меня, писали письма, слали фотографии, приходили на суды. Они верили в мою невиновность. В ушах звучали их слова: «Камиллочка, держись». Они верили до конца, что все разрешится благополучно, по справедливости. Верили, даже когда я перестала верить во все хорошее.

Хочу сказать спасибо женщинам-заключенным, которые находились со мной в тот момент рядом. Мы все были в беде, и все поддерживали друг друга. В камере мы читали по ролям книги, ставили какие-то спектакли. К сожалению (особенно это касалось периода, когда я была в СИЗО в Московской области), меня часто переселяли в разные камеры. Мы только подружимся с соседками, начнем доверять друг другу, как раздается: «С вещами на выход». И новая камера, новые лица, нужно опять привыкать. Как бы то ни было, со многими заключенными женщинами вместе пережили общее горе. Сейчас я могу смело сказать, что мы стали родными людьми.

Я благодарна и некоторым сотрудникам СИЗО. Как бы они строго ни вели себя с нами, я видела в их глазах сострадание. Как говорят, глаза — это зеркало души человека.

— СИЗО для всех тяжелое испытание. Но что вам далось труднее всего?

— Там в целом тяжелые условия. И они гораздо суровее, чем в колонии (женщины, которые были и там и там, сравнивали, рассказывали). Мы находились как на строгом режиме: подъем в 6 часов, отбой в 22 часа, прогулка — час в день. В московском женском СИЗО при мне сидели женщины с детьми. И я помню дикую сцену, как мальчик двух лет обращается к сотруднику и называет его папой. Он кричит: «Папа! Папа!».

— Сложно сохранить себя?

— Одна из наших стюардесс не смогла… У нее начались серьезные проблемы со здоровьем. Год провела в психиатрической больнице. Но после возвращения в СИЗО ей снова стало хуже. То, что с ней случилось, большая трагедия. Если бы она была на домашнем аресте, а не в СИЗО, то дожила бы до оправдания в нормальном состоянии. Уверена в этом. Ведь все кандидаты в стюардессы проходили отбор: идеальное психическое здоровье — обязательное требование. Мы регулярно обследовались, проходили медицинские комиссии.

Ее довели до отчаяния стены СИЗО, полная изоляция. Первое время ни у кого из нас не было ни звонков, ни свиданий. Потому что следователь не разрешал — дескать, сиди, думай и признавайся. Были периоды, когда письма родителей не доходили. Становилось невыносимо от мысли, что с ними что-то случилось.

«Одна надежда на присяжных»

— Вам, выходит, предлагали сделку: «Признайся, и тогда отпустим под домашний арест»?

— Не так напрямую. Помню, оперативник СИЗО вызывала на разговор. «Давай закурим, товарищ. Мы с тобой подруги. Рассказывай, а я тебе помогу». Я говорю: «Мне рассказывать нечего, моя совесть чиста». А мне на это: «Ты ничего не добьешься, понимаешь?» Я говорю: «Я не знаю, что вам сказать». «Ну давай, колись, кто заказчик?» «Я не знаю этого человека», — и говорила с самого начала.

— Установили, кем является Игорь?

— Нет. Мне показалось, что этим особенно и не занимались. Следствию как будто это было неинтересно. На наши ходатайства об этом были отказы.

Я просила провести исследование на полиграфе. Но его так и не сделали, хотя обещали. Я понимаю, что полиграф сегодня не признается допустимым доказательством в соответствии с позицией судов. Но он мог бы показать, что я уверена в своей правде.

Когда принесли материал для ознакомления с делом, следователь очень спешила, сроки все выходили. И она настаивала фактически, чтобы я, не знакомясь, расписалась и все. Я говорю: «Извините, но нет. Вы меня сейчас обвиняете в страшном преступлении, которое я не совершала, и еще хотите, чтобы я вам доверилась и не читала материалы!».

— Что, на ваш взгляд, было не так с расследованием?

— Мне казалось, что никто не хочет разобраться объективно. Ну нет такой задачи и все тут.

Как пример, я сразу при задержании просила: «Пожалуйста, проведите детализацию моих телефонных звонков, прочитайте все переписки». Но они не стали. В итоге это сделала моя сестра.

Меня постоянно убеждали в том, что надо признаваться. Это очень страшное чувство, как будто сходишь с ума: ты же знаешь, что не виновата, но вокруг убеждают, что виновата. Я очень надеялась на то, что прокуратура не утвердит обвинительное заключение. Что она задастся вопросами: «А где же Игорь? Где доказательства, что стюардессы знали о наркотиках?» Но этого не случилось. Для меня это была еще одна трагедия.

Комментарий Андрея Гривцова:

— Система работает следующим образом. Допустим, по каким-то причинам (не будем говорить, что специально) принимается ошибочное решение. А дальше вся система часто защищает это решение. Почему? Потому что изменить меру пресечения, прекратить в отношении человека уголовное преследование — это брак в работе. Могут депремировать, привлечь к дисциплинарной ответственности. Да, мы понимаем, что ситуации несоразмерные: или молодая женщина сидит под стражей, или кому-то не дадут премию и не повысят по службе. Но мы видим, как человек, будучи должностным лицом, осуществляет такой нравственный выбор. И он в той системе совершает такой выбор каждый день.

Стопроцентных злодеев, «пьющих кровь невинных детей» и желающих, чтобы женщина 5 лет сидела под стражей, нет. Но очередной следователь думает примерно так: «Да, наверное, доказательная база очень слабая. Да, у нас нет этого Игоря, мы его не ищем. У нас нет данных о том, что она знала, что там наркотики. Но дыма без огня не бывает. И ведь кто-то же согласовал решение по ней о возбуждении уголовного дела. Да и если суд поместил под стражу столько человек, значит, дело нечисто. Не может же ошибаться суд. В конце концов, направлю-ка я это дело прокурору. Прокурор же утверждает обвинительное заключение». А прокурор думает примерно так: «Следствие же работало. Пусть в суде разберутся».

Комментарий Надежды Еруслановой:

— Прокурор — абсолютно самостоятельное лицо — в данном случае, как кажется, не пытался разобраться и докопаться до истины, хотя прокуратура является надзирающим органом и должна следить за законностью.

Возможно, причина в том, что много разных ведомств участвовало в этой истории: сотрудники МВД, ФСБ, СК, Шереметьевской таможни. Они все заинтересованы в том, чтобы это уголовное дело имело логический конец, то есть чтобы был обвинительный приговор. Тогда они ставят себе галочку, что расследовали особо тяжкое преступление.

Но сделаю важную ремарку: эту историю будем все же считать исключительной. Сама знаю немало примеров, когда грамотные сотрудники Следственного комитета отказывали в возбуждении дела, потому что нет оснований.

— Камилла, почему вы выбрали суд присяжных?

— Я была уверена, что профессиональный суд не станет нас слушать. Нам практически так и говорили на следствии, что мы получим огромные сроки в любом случае. Наши заявления о том, что, возможно, была провокация, даже не рассматривали. Единственная надежда была на присяжных.

Комментирует Андрей Гривцов:

— В России предусмотрена уголовная ответственность за провокацию преступления. Но проблема вся вот в чем: профессиональный российский суд практически не знает понятия «провокация». Случаев признания доказательств недопустимыми по причине провокаций, а тем более случаев привлечения сотрудников органов за провокацию, практически нет.

У профессионального судьи, как мне кажется, есть ощущение того, что правоохранительные органы не могут ошибаться и что та деятельность, которая осуществляется ими, носит правильный характер. Ситуация очень сильно меняется, когда судья (не дай бог, конечно) оказывается в шкуре этой девушки.

У нас в Конституции есть понятие презумпции невиновности. И вот как раз присяжные заседатели очень хорошо понимают, что такое презумпция невиновности.

— Камилла, 17 февраля 2025 года вас оправдали присяжные в Московском областном суде в первый раз и освободили из-под стражи в зале суда. Что вы испытали?

— Счастье! Это не передать словами.

И какой был шок, когда прокурор сумел добиться отмены оправдательного приговора. Это произошло из-за того, что председательствовавший судья нарушил нормы уголовно-процессуального права при допросе секретного свидетеля.

Второй раз коллегия присяжных оправдала нас в марте 2026 года. Вердикт был вынесен единодушно всего за 1 час и 12 минут. И снова шок — прокуратура опять оспорила. Я до последнего боялась, что снова отменят оправдательный вердикт. Слава богу, 24 июня Первый апелляционный суд оставил решение без изменений. Я и Юлия получили право на реабилитацию.

— Чем вы занимаетесь на свободе?

— Восстанавливаю здоровье, работаю, но уже не в авиакомпании. Мне очень жаль, что я потратила столько лет в СИЗО. Но я не теряю надежды, что все у меня еще впереди.

История с Камиллой, кажется, является ярким примером того, что правоохранительная система (особенно когда речь о взаимодействии нескольких силовых ведомств) как будто работает не для людей, а для себя. А ведь создавали ее государство и общество для того, чтобы защищать простого человека, восстанавливать справедливость. Произошла большая поломка, починить которую смог только суд присяжных. Но справедливости ради замечу — их вердикт устоял благодаря профессиональному (апелляционному) суду. Думается, в идеальной системе правосудия должно быть место разным видам судопроизводства, как раз чтобы исключить вот такие случаи, как произошли с Камиллой и другими стюардессами.