В условиях непосредственной угрозы российские правоохранительные органы воспринимаются как ангажированная в политических целях армия, работающая в интересах одного человека – «национального лидера», ставящего собственные политические приоритеты выше ценности жизни каждого заложника. Подавить любой ценой – таковы были цели президента в моменты наибольшей террористической угрозы. И это не имело под собой широкого общественного консенсуса.

Отношение во Франции к действиям полиции совсем иное: это институт, работавший в интересах общества, а не политиков, а значит, критика правоохранительных органов бессмысленна, за исключением лишь тех случаев, когда против нее выступают мигранты, как раз не вписывающиеся в общенациональный ценностный консенсус.

Во-вторых, обратим внимание на консолидацию французской власти и французского общества. Когда 100 тысяч человек выходит по всей стране на стихийные акции в защиту свободы слова и свободы совести, власти не пригоняют десятки автозаков и не разгоняют митингующих просто потому, что акция не санкционирована. Вместо этого премьер-министра Манюэль Вальс говорит, что он гордится своей страной и французами, которые вышли продемонстрировать истинное национальное единство. Власть гордится своим народом, понимающим и умеющим защищать свои интересы. Конечно, в России,

Путин тоже вряд ли стал бы разгонять митинг, собравшийся в защиту традиционных ценностей и поддержку Общероссийского народного фронта. Но любое другое мероприятие, исходящее стихийно «снизу» было бы обречено, что легко подтверждается последними задержаниями 30 декабря, когда был вынесен приговор Алексею и Олегу Навальным. И все это тоже вовсе не потому, что французские политики такие светлые, а в России – кровавая гэбня, а потому, что системы общественных и политических институтов так устроены, что вести себя иначе политически невыгодно.

Представим, что полиция Франции разогнала бы несанкционированную акцию в поддержку убитых журналистов. Завтра правительство было бы причислено к пособникам террористов. И причислено не мифической оппозицией, а значительной частью общества, которое не признало бы подобное поведение адекватным. В России именно общество своим молчаливым пренебрежением максимально расширяет для Кремля коридор возможностей в отношении своих оппонентов.

В-третьих, Франция показала нам прекрасный пример умения консолидироваться и вокруг единых ценностей, понимания этих ценностей, определяемых априори без ежедневного промывания мозгов на тему свободы слова или свободы совести (или как в нашем случае – традиционных ценностей и духовных скреп). Хотя и во Франции далеко не все однозначно. Грань допустимого между свободой слова и разжиганием религиозной или межэтнической розни всегда была дискуссионной. Вспомним хотя бы историю с повсеместными запретами в городах Франции выступлений известного комика Дьедонне – откровенного антисемита, отрицающего холокост и высмеивающего его жертв. Как раз здесь не было однозначного мнения, и французское общество разделись на тех, кто считал, что власть борется с инакомыслием, и тех, кто признавал, что Дьедонне переходил грань закона. В итоге государство встало однозначно на позицию против комика, и общество в целом это приняло.

Однако с межрелигиозной рознью все кажется менее однозначным и то, что у нас, например, понимается под «оскорблением чувств верующих» в действительности есть противное от религиозной толерантности и свободы совести. В России влепили «двушечку» девчонкам за танцы в православном храме. А сейчас российский МИД тыкает Западу в морду ценностью свободы слова, заводя свою старую пластинку про двойные стандарты. Означает ли это, что Россия встала на сторону журналистов, публиковавших карикатуры на пророка Мухаммеда? И нет ли здесь двойных стандартов, которыми Кремлю так удобно руководствоваться, в одних случаях, защищая верующих от оскорбляющих, а в других – оскорбляющих от верующих?

Кстати, вспомним, как генпрокуратура пыталась «дать правовую оценку» волгоградской газете, напечатавшей религиозные карикатуры. В итоге газету закрыли и через пару месяцев открыли, но в качестве учредителя уже выступали городские власти. А защитница свободы слова на полной ставке Елена Зелинская (которая в 2005 году скандальный закон об НКО называла «самым либеральным в мире») радостно рассказывала, как своевременно журналисты осознали свои ошибки и впредь будут осторожнее.

Рассуждения о ценностях в итоге снова ведут к вечному поиску национальной идеи. Получается, что у Франции такая национальная идея есть, и для этого не нужно писать философские трактаты, проводить просветительскую работу с редакторами СМИ, давать рекомендации ручным экспертам. Единое понимание национальной идеи, как фундамента широкого общественного консенсуса либо есть, либо его нет.

Именно поэтому в одних странах сменяемость элит будет осуществляться посредством выборов, сохраняющих фундаментальную преемственность, а в других странах – с майданами, революциями и переворотами. Носителем национальной идеи, как и единственным источником власти является народ, который либо берет на себя ответственность определять рамки допустимого для политиков, либо самоустраняется, допуская возможности паразитировать на общественных и политических институтах. И кончается это, если не революцией, то 1991 годом. Кажется, Россия еще только в самом начале пути взросления нации, и в этом, все же есть хоть что-то обнадеживающее.

Когда 100 тысяч человек выходит по всей стране на стихийные акции в защиту свободы слова и свободы совести, власти не пригоняют десятки автозаков и не разгоняют митингующих просто потому, что акция не санкционирована.…

Путин тоже вряд ли стал бы разгонять митинг, собравшийся в защиту традиционных ценностей и поддержку Общероссийского народного фронта. Но любое другое мероприятие, исходящее стихийно «снизу» было бы обречено, что легко подтверждается последними задержаниями 30 декабряНо любое другое мероприятие, когда был вынесен приговор Алексею и Олегу Навальным.

В России единственным событием, которое сумело консолидировать и либералов, и консерваторов, стало присоединение Крыма