То, что творят эти двое — обычная подлость, осознанное разжигание вражды и экстремизм

Прочитайте, чтобы не соучаствовать, чтобы вас больше не обманывали, чтобы не тиражировать ложь, из — за которой погибли десятки тысяч человек.

— Устроили пир во время чумы, — говорит начальник одного из отделений военной контрразведки ДНР. Он сидит за столом в кабинете, обклеенном холодно-голубыми обоями. За его спиной — белый несгораемый шкаф. — Пируют, как всегда, те, кто законы издает, — продолжает он. — А погибает быдло.

… Переговариваясь и покуривая, бросая по сторонам взгляды и хохотки, женщины проведут здесь два часа. Все это время, направив одетый в глушитель автомат в сторону, где шумят съехавшиеся в Донецк журналисты, мужчина в форме простоит рядом, ни разу не присев. Говорят, что блондинка — жена одного из министров ДНР, и летом в этой гостинице из-за нее случилась настоящая дуэль — между ее супругом и его охранником.

Звуки снарядов, посылаемых сейчас в город, здесь не слышны. Их заглушает музыка.

***
— Устроили пир во время чумы, — говорит начальник одного из отделений военной контрразведки ДНР. Он сидит за столом в кабинете, обклеенном холодно-голубыми обоями. За его спиной — белый несгораемый шкаф. — Пируют, как всегда, те, кто законы издает, — продолжает он. — А погибает быдло. Это они так смотрят на тех, кто погибает, а мое убеждение: каждый солдат — мой товарищ и брат....

—… Но он остро востребован на Украине, — вставляет начальник. — Ради выживания людей мы приняли волевое решение и будем посылать свою группу сопровождать колонны с углем по территории ДНР, обеспечивая их безопасное прохождение на территорию Украины. Это — превышение полномочий, но другого выхода у нас нет.

— А так их не пропустят — без сопровождения? — спрашиваю я.

— На каждом блокпосту свой начальник. Захочет — пропустит колонну, не захочет — нет. На деньги, получаемые за сопровождение, мы выделяем материальную помощь больницам, детским учреждениям и домам престарелых. У нас пенсионеры сейчас по домам от голода умирают… Я пытаюсь вести свою линию на отдельно взятой территории. Но кругом слишком много предательства. Без сил правопорядка Российской Федерации здесь уже порядок не навести....

....— Сидеть в ресторанах и вкусно есть? — уточняет тот. — А людям как в глаза будете смотреть? Я — против.

— Тогда и мы — против, командир.

— А вы что хотели услышать? Что я освобождаю вас от такой химеры, как совесть? Нет.

— Через две-три недели мы получим голодные бунты, — снова подает голос Саша, ударяя в конце предложения на последний слог.

— Через две-три недели я и сам могу уже быть у Бога за пазухой, — отвечает ему начальник. — Новые власть имущие рано или поздно решат, что меня необходимо ликвидировать. Потому что уперся… У меня только нецензурное слово для того, что сейчас происходит. Несколько десятков алчных людей дискредитируют такое хорошее начинание… Но вы записывайте, записывайте, — обращается ко мне. — Во все времена коррумпированные правители боялись гласности...

… На блокпосту у Макеевки в машину, остановленную для проверки документов, садится казак в кубанской папахе.

— Мне жена сказала: встретишь журналиста, привези его ко мне, я ему все расскажу, — говорит он, оборачиваясь с переднего сиденья назад. — Я объясню этому журналисту, сказала она, кто такой патриот… Поедете сейчас со мной на шахту, я вам все покажу. Вы слышали о казаке Мироне? Это я.

По мобильному телефону он отдает команду казакам ехать впереди на машине, показывая дорогу на шахту.

— Нас — донских казаков — в Макеевке много, — начинает он. — Четыреста сорок пять человек. Все хорошо подготовлены. И все — местные. У нас одна группа воюет по три-четыре недели на передовой, а другая в это время — на казарменном положении. Военную подготовку получают от таких людей, как я. Когда-то я закончил пермское военное училище. А когда Союз распался, я вернулся на Украину и оказался ей не нужен. Я пошел работать в шахту, — рассказывает Мирон. Обстоятельно, не требуя вопросов, словно действительно только и ждал появления журналиста, уже в подробностях зная, о чем он ему расскажет. — Но когда началась война, я не выдержал и пошел воевать, вспоминая опыт, который получил в Карабахе. Там была другая война — два народа между собой воевали. А тут — брат на брата пошел. Знаете, сколько у меня родственников на Западной Украине? Очень много. После того как они узнали, что я в ополчении, они назвали меня террористом и отвернулись от меня. И я думаю, что в этой жизни они ко мне уже не повернутся. Между нами всегда была война: они беззлобно называли нас москалями, а мы их так же беззлобно — бандерами. Но мы не проливали кровь друг друга. А теперь я говорю: после того как брат убил брата, перемирия уже не будет. И даже Российская Федерация не сможет этого остановить. Только время вылечит нас...

...— Это я, — отвечает он. — Потому что я двадцать лет проработал на шахте и исправно платил налоги. Я для Украины сделал больше, чем те, кого Украина сейчас посчитала патриотами, — малолетки двадцати и двадцати пяти лет, которые не сделали ничего. Ничего не построили. Не подняли шахты. А я после распада Союза три шахты поднял. Они в руинах лежали. Я заработал два ордена шахтерской славы. И мне пофиг было, какой президент мне их вручал. У меня три грамоты! Три! А Украина взяла и назначила патриотами малолеток, которые вышли и заявили: «Мы — нация». Нет, вы просто пришли разрушить Донбасс! У меня дочка родилась в девяносто третьем. Нам в то время ничего не платили, но мы как-то встали на ноги. А теперь они поняли, что Донбасс стал богатым краем, и пришли его у нас отнимать? Да (нецензурно. — «РР») … у них не получится! — кричит он. — У меня дочка такие скандалы закатывала — «Папа, я за единую Украину!» Отвечаю: «Пожалуйста! Я что ли, против единой Украины?! Я — не против! Но я не за ту Украину, которую мне навязывают!» А мне навязывают нацистскую Украину. Мне говорят: «Мы лучше всех!» Да что это такое, я не пойму!..

Украинские срочники воевать не хотят, — снова поворачивается ко мне. — А нацики и наемники из Польши и Белоруссии, частные батальоны — это совсем другое дело. Эти оснащены лучше, чем вооруженные силы Украины. Я сам принимаю участие в боевых действиях. Мы подбили танк, из него выпрыгнули танкисты, они по дороге убегали, а мы их расстреливали из автоматов. Я своими глазами видел — выпускаешь очередь, попадаешь ему в спину, у него только дырка на спине, а бронежилет не пробивается. Мы их взяли в плен только потому, что у них кончились патроны и они устали от нас убегать по проселочной дороге. И вы мне хотите сказать, что их вооружила украинская армия? — спрашивает он, продолжая свой монолог. — Да она сама себя вооружить не может. Я лично своим солдатам давал приказ — не уничтожаем, стреляем только по ногам. Если оказывается, что это срочник, отдаем его родным и близким…

— А почему вы не можете освободить аэропорт? — спрашиваю я.

— Приказа нет. Это — большая политика. Аэропорт можно взять элементарно — освободить Карловку, со стороны которой нас сейчас обстреливают, и аэропорт полностью окажется в окружении… Знаете, когда я ушел на войну, у меня зарплата была двенадцать тысяч гривен. Плюс пенсия — еще семь тысяч. Я все это бросил и пошел воевать. И я еще раз подчеркну — не против единой Украины, а против фашизма, который надвигается на мою страну. Майдан начался, мы наблюдали, моя дочка была за, а я ей сказал: «Надень кастрюлю на голову и тоже иди». Я объяснял ей, что нечего студенту делать ночью на площади. Студент должен днем учиться, а ночью — спать.

— Я — заместитель главного инженера шахты, — представляется мужчина мне. — Хотите, я вам происходящее в тезисах изложу? Хотите? Тогда поехали… Итак, мы находимся на территории шахты «Коммунарская», номер двадцать два, — начинает он с таким серьезным выражением лица, словно находится в прямом эфире или выступает свидетелем в суде. — Она входит в состав шахтоуправления «Донбасс». Это было стабильно работающее предприятие с добычей четыре тысячи тонн в сутки. В работе находились четыре лавы. Шестнадцатого августа этого года на территорию шахты зашли украинские войска. С этого времени начались разрушения. Шахта была обесточена, был выключен вентилятор. Допуск рабочих на шахту был прекращен. Двадцатого сентября украинские военные оставили шахту. Двадцать первого сентября мы на нее вошли. И что же мы увидели? — спрашивает он, пожав плечами. — Мы увидели колоссальные разрушения. Была разрушена галерея ствола, три здания просто выгорели, как и все, что в них находилось. Техника была разграблена. Все мастерские и нарядные вскрыты, исчезли телевизоры, компьютеры, микроволновки, — перечисляет он. И протягивает руку, останавливая меня и давая понять, что предвосхитит мой вопрос. — Кто разграбил — я не берусь судить. Меня здесь не было. А предполагать я не хочу. Шахта была затоплена, — тут он запинается, и с этого места уже не говорит как по писаному. — Люди побежали на шахту. Они говорили: «Платить не надо, просто скажите, что делать. Убирать? Расчищать? Восстанавливать? Это — наша шахта. Мы будем работать на ней бесплатно». В данное время мы не получаем никаких денег… Ждем, когда начнутся продажи угля. Но мы уже откачали воду и запустились. Появятся деньги с продажи, и дальше все будет нормально…

— Когда вошла армия, вас обижали? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он. — Вошли передовые части, им было некогда нами заниматься. Они размещались, передвигались тут. А нам сразу же сделали замечание: «Почему не уходите? Скоро начнутся обстрелы».

— А почему вы не уходили?

— Ну… как вам сказать? — мнется он. — Пока было напряжение, мы держались за шахту и откачивали воду. Мы знали, что если уйдем, она затопится. Мы бы не ушли, но потом нас попросили уйти… Те военные были с нами очень тактичны, но после них пришли команды, которые зачищали и мародерствовали… Когда они ушли, мы достали из ствола пять обезглавленных женщин. При свидетелях и с составлением документации.

— Потому что мы со своими не воюем. Мы с нациками воюем. А вооруженные силы Украины — это свои. И мы стараемся вернуть солдатиков в семью. Мы же братья по крови. И вот сидит он у меня в кабинете и говорит мне: «Ты — россиянин!» Я говорю: «Какой я тебе россиянин?!» Тут Безлер приказывает: «Побрить, помыть, выдать форму и отпустить!» Прошу обратить внимание — не обменять, а отпустить. Я говорю Бесу: «Можно я его домой отвезу? Там мы его помоем». Привез его домой. Жена начала ругаться, а когда я ей представил его, сказала: «(нецензурно. — «РР»)… сынок, ну как же так?» Мы его помыли, побрили, дали чистое белье, картошки ему нажарили. Я ему говорю: «Смотри, вот я, вот моя жена и вот моя дочь. Вот наша трехкомнатная квартира, которая мне досталась в наследство от родителей. Теперь скажи мне — против кого ты пришел воевать?» А он вот так сел и заплакал. Я говорю: «Да че ты плачешь?» «Потому что, — говорит, — я пришел воевать против России, которая вас оккупировала».

— У меня дочка такие скандалы закатывала — «Папа, я за единую Украину!» Отвечаю: «Пожалуйста! Я что ли, против единой Украины?! Я — не против! Но я не за ту Украину, которую мне навязывают!» А мне навязывают нацистскую Украину. Мне говорят: «Мы лучше всех!» Да что это такое, я не пойму!

— Ну как можно на это смотреть? — начинает Мирон. — Я не понимаю (нецензурно. — «РР»)… Вот здесь я сидел, (нецензурно. — «РР»)… Вот тут герб Украины (нецензурно. — «РР»)… был нарисован. Вот тут (нецензурно. — «РР»)… флаг Украины висел. Я в казну Украины налоги платил. И вдруг стал сепаратистом! А они этим малолеткам ордена на грудь вешают. Ради Бога, пусть вешают! Только сюда я их больше не пущу! Никогда не пущу… Ничего, я и эту шахту восстановлю. Разгребу я и этот мусор… И кто они после этого? — он подносит перчатку с обрезанными пальцами к глазу и вытирает накатившую слезу. — Для кого я старался? — басит он. — Не для Украины, что ли? Моя дочка училась в украинском классе на украинском языке. А они устроили тут Сталинград… А еще птицы (нецензурно. — «РР»)… поют!

Государство постепенно строится: в ДНР и ЛНР уже зарегистрировались тысячи фирм (с налоговыми обязательствами, но без банков и счетов), запускаются предприятия.

Однако без настоящей власти, настоящего грамотного управления, настоящих законов и настоящей финансовой системы (собственной или российской, рублевой) все это напоминает даже не девяностые, а мрачное феодальное средневековье.