— Долго в штабе держали?

— На следующий день подходят трое, кидают нам камуфляж: «У нас большие потери, в батальоне людей не хватает, одевайтесь, будете с нами Родину защищать». Мы, естественно, отказались. Один начал гранатой играться, угрожал немножко. Тут приехали на джипе трое ребят в песчаном камуфляже. Пулеметчик и водитель — в масках. И мужик мордатый, лет 35 — 40. Сказал завязать своими вещами глаза. Привезли куда-то, там заставляли поговорить на украинском, спеть гимн. Шутили так… Допрашивали: «На кого работаете, кто вас послал?» Все это время не давали связаться с редакцией.

Мы позже узнали, что там был журналист с Первого криворожского канала по фамилии Кущ. Он нам тоже вопросы задавал, профессиональные: мол, в солнечную погоду какую диафрагму будешь выставлять на камере? Нас разыскивали, он знал, где мы находимся, но не сообщил никому.

— Профессиональная «солидарность»…

— Ну да. Выводили нас по одному, кричали: «На кол!» Потом опять рассадили по машинам и привезли в какой-то лагерь. Снова завязывают рубашками глаза, отбирают пояса, шнурки и носки и бросают на бетонный пол. Через полчаса принесли солому, бросили, чтобы не совсем холодно было.

Было очень странно. Они словно ждали, что появится кто-то, кто разберется. Пришел этот кто-то аж на четвертый день. Все это время редакция ничего о нас не знала. Нас искала куча разных структур. И ОБСЕ подняли, и европарламент. Все это время мы просили связаться с редакцией, хоть с кем-то из официальных лиц…

Пришел еще один дознаватель, опять вопросы по кругу. У одного из нас донецкая прописка: «Вы понимаете, что этим только усугубляете свое положение? К вечеру с вами разберутся».

Смастерил юбку из листьев

— Неопределенность мучительна…

— Не то слово. Но в итоге мы все-таки заснули, а ночью нас подняли криками и пинками. Завязали руки, глаза, покидали друг на друга в кузов машины, и минут 40 мы ехали. Тормознули, выкинули нас на землю. «Жить хочешь?» — спросили меня. «Конечно», — говорю. «Снимай штаны и трусы, ползи». Я пополз. Раздались два выстрела в воздух, и машина резко уехала. Штаны и трусы забрали с собой. Непонятно, зачем они им?

Развязал руки, поле, звездное небо, где-то лают собаки, где я — вообще непонятно. В неглиже. Часа через три вышел на трассу. Веревку, которой были перетянуты руки, повязал на пояс, сделал юбку из веток с листьями, чтобы выглядеть поприличней. Тряпкой, что на глазах была, обмотал ноги, больно идти было. Еще часа через два вышел к Шульговке. Это уже Днепропетровская область. Коровы, стога сена, женщина.

«Дайте позвонить». Она в дом. Муж выходит с мобильным, посмотрел на меня: «На, звони». Связался с родными, и за мной приехал брат. Позже узнал, что двух коллег тоже отпустили. Примерно в таком же облачении.

— Расследование проводилось?

— Было открыто несколько дел. Но, думаю, вряд ли им дали ход.

Свой среди чужих, чужой среди своих?

— Твоя жизнь изменилась после этого случая?

— Я все так же готов работать, снимать. Если цель была запугать, то не получилось.

— По сути, ты был в плену у своих.

— Получается так. Украинский журналист в плену у украинского территориального батальона. Как и ребята, которые со мной были.

— В Донецке ты, выходит, свой среди чужих. А в Киеве — чужой среди своих?

— Не знаю. Я скорее не считаю людей Донбасса чужими.

— Что думаешь о войне?

— Инициированная кем-то бессмысленная бойня. Знаете, что для меня главная тайна этой войны? Самая расхожая фраза здесь: «Я пришел защищать свою землю». Я слышу ее с обеих сторон, и это поражает больше всего.