Некоторые говорят, что я слишком резко вел себя этой весной и летом, и надо было помягче.
Согласен.
Но дело в том, что я пережил своего рода эмоциональный шок.
Я увидел, как люди, десятилетиями твердившие про «свободу политзаключенным», «недопустимость насилия», «права человека», «право на протест», «узников Болотной» и многое другое в том же роде, — с зевотно-скучающим равнодушием отнеслись к бомбежкам, сжиганию колорадов заживо, массовым СБУ-шным посадкам и жертвам каждодневных обстрелов на улицах.
Глядя на убитую украинской бомбой женщину с маленьким ребенком, они говорили:
— Ну… (зевок)… это, наверное, Гиркин, диверсант ФСБ, сделал… (зевок)… а может, это она сама себя, кто их знает… (зевок)… да и вообще, нечего было отделяться, что хотели, то и получили… (живо, с интересом)… вот лучше я вам расскажу, как мы вчера с Витей Шендеровичем и Левой Рубинштейном виделись!
А ведь это были люди, которых я всю жизнь знал, и которых считал за людей, «при всех расхождениях».
Теперь уже легче.
Теперь меня уже ничто не удивит.
Я знаю, что даже если украинцы будут делать из русских мыло, московская интеллигенция — одобрит.
Знаю и «понимаю». «Без истерик».
Но тогда, несколько месяцев назад, — это было сильное переживание.