Не так давно генпрокурор РФ Александр Гуцан на XI заседании Межгосударственного совета по противодействию коррупции в Минске заявил, что за последние полтора года в России изъято имущество коррупционеров на сумму свыше 3 триллионов рублей (или 36 млрд долларов). Конечно, озвученную Генпрокуратурой сумму не следует отождествлять с прямым ущербом бюджету — в эту сумму входит рыночная стоимость изъятых у коррупционеров активов, включая квартиры, автомобили и земельные участки. Установленный же непосредственно ущерб бюджету от коррупционных преступлений в 2025 году составил 16 млрд рублей. Цифры, прямо скажем, очень внушительные.

Гуцан привел пример бывшего руководителя госпредприятия, занимавшего также пост заместителя губернатора, – по антикоррупционному иску у него были изъяты 28 автомобилей, 9 земельных участков, 3 особняка и еще 24 жилых и нежилых помещения. После чего генпрокурор заявил:

И это не единичный пример. В январе 2026 года Генпрокуратура сообщила об обращении в доход государства имущества бывшего мэра Сочи Алексея Копайгородского и связанных с ним лиц. Ведомство указывало на 73 объекта недвижимости и 11 автомобилей премиум-класса; общую стоимость имущества, приобретенного, по позиции прокуратуры, коррупционным путем, оценили более чем в 1,6 млрд рублей. А уже весной 2026 года Генпрокуратура требовала обратить в доход государства активы бывшего замминистра транспорта Алексея Семенова и связанных с ним лиц стоимостью свыше 6 млрд рублей.

Стоит вспомнить и бывшего заместителя министра обороны Тимура Иванова, который в июле 2025 года получил 13 лет колонии общего режима и штраф 100 миллионов рублей. Суд признал доказанными растрату 216,6 млн рублей при приобретении паромов для Керченской переправы и эпизод с хищением и легализацией почти 3,9 млрд рублей из банка «Интеркоммерц». Отдельно по гражданскому антикоррупционному иску у Иванова и связанных с ним лиц обращено в доход государства имущество стоимостью более 1,2 млрд рублей.

– возмущается, в частности, политолог Юрий Баранчик.

Стоит обратить внимание на то, что происходит всё это в период специальной военной операции (СВО), когда военные расходы государства растут, гражданская экономика сокращается, а вместе с ними растут и экономические издержки обычных граждан. Общество значительно острее воспринимает демонстративное богатство как раз в период повышенных коллективных издержек.

Конфискация огромного объема имущества заставляет задаваться вопросом о том, каким образом столь значительные активы могли быть накоплены до вмешательства государства? И зачем человеку, который уже хорошо обеспечен, имеет дом, квартиру и автомобиль, еще 10-15 домов и автомобилей?

Небольшой экскурс в историю
Если обратить свой взгляд на историю, то справедливости ради следует отметить, что воровали у нас почти всегда с размахом.

Русский писатель и историк Петр Вяземский в «Старой записной книжке» писал:

Вяземский тут же добавлял, что Карамзин был «непримиримый враг русского лихоимства» и казенной расточительности – просто он констатировал сложившуюся ситуацию.

Немецкий канцлер Отто фон Бисмарк, будучи на тот момент послом Пруссии в Российской империи, осенью 1861 года писал в Берлин:

В советское время, вопреки расхожим мифам, коррупция никуда не делась, а продолжала оставаться частью повседневной действительности. Так, прокурор СССР Григорий Сафонов в 1948 году докладывал руководству СССР:

Иными словами, за два столетия в России не раз менялись государственный строй, законодательство, даже язык описания явления — от «лихоимства» и «брать» до «коррупционных активов», — но один вопрос оставался удивительно устойчивым: почему обладание властью столь легко превращается в средство накопления имущества, которое давно превышает любые бытовые потребности?

Коррупция и статус
Исходя из вышесказанного, можно говорить о том, чем-то экстраординарным современные коррупционные истории не являются, хотя их масштаб всё же впечатляет. Суммы просто запредельные. И едва ли речь идет о «деградации личности» в прямом смысле этого слова, как отмечает Александр Гуцан, или только лишь о патологической жадности. Здесь лучше всего обратиться к социологии.

«Зачем здравому человеку десятки квартир и автомобилей?» — этот вопрос кажется риторическим лишь на первый взгляд. Социология задается им уже больше столетия, и начиная по меньшей мере с Торстейна Веблена предлагает ответ: после определенного уровня благосостояния богатство все меньше говорит о способности удовлетворять потребности и все больше — о положении человека относительно других.

Торстейн Веблен, Макс Вебер и Пьер Бурдье в своих исследованиях отмечали, что подобное накопление богатства может быть социально рациональным внутри определенной системы статусов, даже если извне выглядит абсурдным.

Ценность предмета может состоять именно в способности публично свидетельствовать об имущественной силе владельца. Демонстративное потребление богатства и роскоши часто служит средством поддержания репутации – второй Bentley нужен не потому, что первый сломался и перестал выполнять свои функции, он нужен для того, чтобы передать окружающим о месте владельца в иерархии.

Чиновник покупает часы за 50 тысяч долларов не для того, чтобы их увидели прохожие или обсуждали журналисты – они нужны для демонстрации людям в своем кругу. То есть статусное потребление часто является не столько публичной рекламой богатства обществу, сколько внутригрупповым языком. То есть, по сути, предметом накопления является уже не имущество как таковое, а социальный ранг, который оно символизирует.

Иными словами, то, что с точки зрения бытовой рациональности выглядит бессмысленным — двадцатая квартира, десятая машина или очередные часы стоимостью с квартиру, — может являться вполне рациональным с точки зрения статусной конкуренции.

По этой причине часть коррупционных практик имеет смысл рассматривать не только как стремление к материальной выгоде, но и как форму статусной конкуренции внутри элитных групп. В этом случае традиционная формула «человеку просто захотелось больше денег» не может являться объяснением.

Заключение
Рекордные объемы изъятого имущества заставляют говорить не только о борьбе с коррупцией, но и о механизмах, которые превращают богатство в показатель положения внутри элиты. И арест конкретного чиновника вовсе не обязательно устраняет механизм, который делал нарушение возможным.

Тот же Тимур Иванов занимал пост заместителя министра обороны России 8 лет и уже в 2019 году возглавлял рейтинг богатейших силовиков России по версии Forbes. Однако задержан он был только в апреле 2024 года – до тех пор на его коррупционную деятельность никто внимания не обращал.

По этой причине масштаб антикоррупционной кампании, в том числе в Минобороны, вероятно, правильнее оценивать не по количеству громких фамилий в судебной хронике. Настоящим показателем ее успеха станет другое: насколько редко такие фамилии будут появляться там в будущем.

Три триллиона рублей обращенных в доход государства активов — несомненный показатель возможностей правоохранительной системы. Но одновременно это своеобразная рентгенограмма проблемы — возникает логичный вопрос о том, почему болезнь успела зайти настолько далеко.