Школьная трагедия заставила вспомнить о безопасности в стенах учебного заведения

Добрянский девятиклассник, 7 апреля зарезавший кухонным ножом свою классную руководительницу, готовился к убийству — об этом сообщили его однокашники. И статистика пугает: это уже 19-е вооруженное нападение на педагогов и сверстников со стороны учащихся средних школ за последние два года. Что происходит с нашими детьми и почему мы перед этим бессильны? И главное — кому адресовать этот вопрос?

По словам учеников добрянской школы №5, где накануне произошло убийство учительницы учеником, 17-летний убийца целый месяц до рокового часа периодически высказывал угрозы, проговаривая вслух свои «мечты»: «Зарезать учителя или завуча», «Закинуть в окно директору взрывчатку»… Сейчас несовершеннолетний убийца в руках правоохранителей, ему назначена принудительная психиатрическая экспертиза, возбуждены два уголовных дела по статьям «Убийство» и «Халатность». И снова разговоры: а можно ли было что-то предпринять до того, как случилось страшное?

Судя по предыдущим эпизодам, в которых российские школьники, вооруженные преимущественно ножами и молотками, нападали на сверстников и учителей, бессильны оказались и металлодетекторы, и охранники, и школьные психологи со своим анкетированием. Позади только первый квартал 2026 года — и почти десяток школьных нападений; уже очевидно, что мы имеем дело не с совпадениями, а с ужасающим обострением агрессии школьников.

Причины? Среди них называют травлю детьми друг друга при попустительстве или бессилии педсостава; а вот кто виноват — вопрос открытый. Есть мнение, что сами школы; мол, если бы добросовестно выполняли рекомендации Минпросвещения по организации воспитательного процесса и выявлению девиантного поведения. Все регламенты для этого есть, и, если бы им следовали, можно было бы предотвратить конфликты.

Официальные бумаги действительно существуют, но далее — нюансы. Например, в отсутствие денег и кадров уперлись предложения требовать от школьных охранников обязательного прохождения ведомственной программы повышения квалификации, включая курс детской психологии и действий в конфликтных ситуациях. И чтобы школьная охрана получила лицензию на ношение и применение травматического оружия. Также виноватыми объявили СМИ, — те, мол, расписывают в красках нападения, подбрасывая злые мысли другим школьникам, — видеоигры с «деструктивным контентом», а заодно школьных психологов, которые недостаточно хорошо работают. Уже прозвучала идея запретить публикацию любых материалов о внутришкольных нападениях, кроме сводок правоохранителей, — нечего, мол, привлекать внимание к этой теме.

Но факт остается фактом: утром 7 апреля школьник взял на кухне нож и отправился убивать свою учительницу. Хотя в его школе исправно работала социально-психологическая служба, а охрана была профессиональной и располагала тревожной кнопкой (все это сейчас проверяет следствие), педагога Олесю Петровну Багуту это не спасло — смерть в лице ученика ждала ее на школьном крыльце, а не в здании. А свои кровавые планы будущий убийца поверял явно не школьным психологам.

Отечественные школьные учителя на больную тему говорить явно боятся, причем по разным причинам: одни тревожатся за свое рабочее место и репутацию, другие опасаются связываться с родителями.

— У обычных государственных школ, особенно на периферии, нет денег, — на условиях анонимности делится учительница из Прикамья. — Там молятся на родителей, способных чем-то помочь школе, в обмен на то, что их отпрыску прощается всё. В некоторых населенных пунктах есть «неприкосновенные анклавы» — семьи, чьим детям слова нельзя сказать, что бы они ни вытворяли. Это, как сказали бы в 90-е, когда я начинала свою работу в школе, настоящие беспредельщики, уже родившиеся «в законе». Им даже неизвестно, что такое уважение к педагогу или равноправные отношения со сверстниками. Любые правила существуют, чтобы их нарушать. Увы, с такими детьми ничего не поделаешь, если это идет из семьи. Теоретически можно было бы работать со всей семьей, как это практиковалось в советские времена. Но я не знаю, какой школьный психолог на такое решится. А опека туда не пойдет: семьи-то на вид очень даже благополучные, дом — полная чаша. А ведомства, которое станет исправлять их моральный уровень, не существует.

Другие опрошенные педагоги солидарны: дети, уверенные в своей безнаказанности и вседозволенности, — вот главное зло. Хотя нож или молоток в итоге в руки чаще берут как раз не они, а те, кого они систематически унижают. Педсостав школ припоминает случаи, когда неуправляемого подростка из «хорошей семьи» пытались приструнить через работу его родителей, где они занимали высокие должности, в надежде что на мам и пап повлияют изнутри, раз уж им плевать на жалобы учителей. Но чаще это не работало: родители, растящие чадо во вседозволенности, либо сами себе руководители, либо их официальное место работы оказывается чисто формальным, а «в авторитете» они совсем по иным причинам.

Но страшнее всего мнение самих детей.

— В школе без конфликтов никак, ведь всех постоянно сравнивают и сталкивают, — уверенно заявляет подмосковная пятиклассница Агата. — Учителя судят, кто хуже, кто лучше, по оценкам и поведению; одноклассники — по внешности, гаджетам, одежде и родителям. Тот, кто лучше, считает, что он выше других. А тем, кто хуже, обидно и хочется доказать, что им плевать на сравнения. Но во всем быть лучшим ни у кого не получается. У нас, например, есть девочка; она и красивая, и учится хорошо, и родители богатые. Но на физкультуру она никогда не ходит, мама покупает ей отвод после того, как она на уроке мяч ни разу не смогла поймать. После того случая все над ней еще неделю издевались, мяч на уроки приносили и швыряли ей. Меня никто не предупреждал, что мы, дети, очень злые; зато я теперь свою младшую сестру предупреждаю, а то ей осенью в 1-й класс.