25 лет назад российские войска начали операцию по восстановлению конституционного порядка в Чечне — так официально называлась первая чеченская война. В новогоднюю ночь с 1994 на 1995 год войска приступили к штурму Грозного, они встретили мощное сопротивление, понесли большие потери — около полутора тысяч человек убитыми — и не смогли взять город под контроль ни в первый день, ни в первую неделю, ни в первый месяц войны. Основные городские бои в Грозном закончились только в начале февраля. «Медуза» поговорила с участниками штурма Грозного — солдатами и одним офицером 129-го мотострелкового полка.

Дмитрий Панченков

43 года, рядовой

Я служил на кухне в Каменке [под Санкт-Петербургом], а в штатном расписании числился гранатометчиком. После Нового года мы должны были ехать миротворческим батальоном в Абхазию. 11 декабря [1994-го] нас быстро отправили в Чечню.

31 декабря мы выстроились в колонну и пошли из Ханкалы на штурм Грозного. Нам, мальчишкам 18-летним, была поставлена задача войти в Грозный. Это единственное [что было приказано] — никаких конкретных задач не было. Мы заблудились, начали стрелять друг по другу, снайперы [сепаратистов] работали. Было очень сложно.

Нас вначале просто построили в колонну, и мы ехали за остальными БТР. Колонна была порядка полутора километров: БТР, танки, зенитные установки. Мы следовали за остальной группой и заблудились. Помню: полуторакилометровая колонна, ты врезаешься во впереди идущий БТР, который пытается развернуться, паника, стрельба беспорядочная со всех сторон.

Я ехал на броне [бронетранспортера] с автоматом, не понимал, что происходит и что делать. Мы выехали в 11 утра, и до пяти вечера, пока не стемнело, катались. Командирам, наверное, была поставлена задача выбить боевиков с какой-то территории города, занять оборону и ждать, когда подойдут другие подразделения. То есть вытеснить постепенно всех боевиков из города. У нас командиру роты было 26 лет, нам было 18. Он был чуть старше. Думаю, он тоже до конца не понимал, что происходит. А потом, в процессе боя, все поняли, и надо было действовать.

Было жутковато. Когда снайперы начали работать, я увидел погибающих ребят и пришло осознание, что это не просто прогулка. Тогда я залез в БТР, закрыл его и сказал: «Ребят, там какая-то жопа начинается». Около шести часов вечера мы стали окапываться в районе кинотеатра [«Россия»], начался конкретный бой за территорию, в нас стреляли огнеметчики и снайперы боевиков. Их было большое количество. Они нас тогда хорошо поколбасили.

К 12 ночи мы выбили их и заняли круговую оборону, и стрельба прекратилась до утра. Утром выехала «Волга» с пулеметом и стала нас обстреливать. Потом самолет скинул шариковые бомбы, у нас погибло много ребят — одним снарядом возле танка убило семь человек. До сих пор непонятно, чьи это были самолеты. Говорили, что азербайджанские. Мы, солдаты, подозревали, что наша авиация нас же и накрыла. У нас ведь не было связи. А авиация наша, скорее всего, тоже не просто так туда полетела обстреливать территорию. Они не думали, что мы так далеко зайдем [вглубь города], и думали, что это боевики, а не федеральные войска.

Как только рассвело и нас накрыли [авиаударом], поступила задача уходить на предыдущие позиции. Я даже свои кирзачи не успел взять из разбитого БТР, пошел в валенках — мы собирались мгновенно. А что, если прилетит еще один [самолет] и хлопнет туда же? Может уже никого не остаться. Была команда забрать погибших, но мы кого-то оставили. Мирные ребята [из числа гражданского населения] закапывали наших, и потом, когда мы вернулись в Грозный на другой день, мы всех своих выкопали.

Я был поваром, и меня оставили на кухне в Ханкале до 8 января на замену нашему повару — его, кажется, тогда ранили. А потом командир отправил меня с водителем и еще одним человеком в Грозный. Связь со своими уже была. У нас были и танкисты, и морские пехотинцы. Нас координировали, стало получше.

Тогда у нас была задача брать один объект за другим. Так было весь январь и февраль, а 13 февраля мы вышли под Толстой-Юрт. Нас передислоцировали, и в конце февраля мы пошли в сторону Гудермеса. Там тоже были задания по уничтожению боевиков.

После штурма Грозного у меня две контузии. После военных действий все стало по-другому: [изменились] мировоззрение, понимание жизни, ценности. Мы очень повзрослели. До этого я был маленьким мальчишкой, я всю жизнь играл в футбол, а тут тебя ставят в условия, где ты пытаешься выжить, все серьезно.

Мне кажется, штурм Грозного не нужен был никому: [власти] не могли договориться из-за нефти, которой не так много в Чечне. И Борис Николаевич [Ельцин] не послушал министра обороны — [Павел] Грачев говорил: «Дайте нам еще полгода». А его слова вырвали из контекста и получилось: «Одним полком мы возьмем Грозный».

Нас просто послали за Родину — и все. Это было неправильно изначально. У них [руководства] не было понимания. Хотя те [гражданские] люди, которые оставались в Грозном, говорили, что они нас, освободителей, ждали как во время Великой Отечественной войны. Мы тогда им помогали как могли, носили сахар.