Недавно в журнале New York вышла статья объемом в 6 200 слов под заголовком «Кому и кобыла невеста?» («What it’s like to date a horse») — серьезное, без иронии и осуждения интервью с зоофилом, регулярно занимающимся сексом с кобылой. Когда я ее увидел, я всерьез задумался над заданными мной выше вопросами.

Вам тоже следовало бы над ними задуматься.

В конце концов, с точки зрения культуры и морали речь идет об очень важных вещах.

Дело не в скотоложестве, которое (как и инцест) всегда было и всегда будет. Дело в том, что известное, респектабельное издание пишет о нем так, как будто в нем нет ничего аморального. Единственное, что тревожит интервьюера — не следует ли считать такой секс жестоким обращением с животными (этот критерий служит своеобразным аналогом современной идеи «согласия» как единственного морального критерия для полового поведения). Однако зоофил развеивает эти опасения, объясняя, что он регулярно доводит свою лошадку до оргазма ртом — и что она часто к нему ластится, показывая, что ей нравятся их сексуальные контакты.

Почему меня все это так тревожит? Неужели я опасаюсь, что вскоре многие из нас примутся трахаться со своими домашними любимцами или со скотом на фермах? Нет, конечно. Я не думаю, что зоофилия когда-нибудь широко распространится, как бы ни относились к ней СМИ.

Тогда что же такого в этом интервью? Дело в том, что оно исключительно наглядно свидетельствует о проведении в Соединенных Штатах (и во всем западном мире) некоего эксперимента, вероятно не имеющего прецедентов в истории человечества. Его цель -выяснить, что будет, если систематически очищать культуру от любых общепризнанных представлений о человеческом благе, о пороке и добродетели, о высоком и низком.