Нет разницы, нет разницы, Аленка.
Твои мертвы, мои убиты горем,
тебе не больно, мне невыносимо,
тебе двенадцать, мне чуть больше трех, —
но вот мы делим яблоко одно
на этой двухминутной переменке, —
сплошной огрызок, твердое, как камень,
но слаще заказных наивных месс
(твои католики, мои придурки).

Последний день, но нам с тобой плевать,
хотя, казалось, мы должны молиться,
гадать, дрожать, подсчитывать грехи,
сдыхать и воскресать от слуха к слуху
о том, кого куда переведут, —
но мы с тобой ушли на подоконник, —
ты ерзаешь, я потною ладошкой
держу тебя за серый воротник,
стараясь не упасть с твоих коленок,
и мы мусолим нашу сигарету,
и я пускаю дым тебе за ухо,
во вмятину, оставленную балкой.

Когда ты в них стреляла, в маму с папой, —
Когда потом взошла на подоконник, —
Когда я шла, куда мне не велели, —
Когда Алеша шел гулять без шарфа, —
Когда Джером бросался под колеса, —
Когда Наташа бабушке хамила, —
Когда Асим взрывал тяжелый пояс, —
Когда Эжен шел к братику с подушкой, —
Когда Илья пошел за этим типом, —
Когда Элен играла зажигалкой, —
Когда Варфоломей поймал котенка, —

нам всем тогда черемухой запахло:
Эжену, Тане, мне, Варфоломею,
Ирине, Аде, и, представь, Илье,
которого тот тип как раз в кустах,
как раз черемухи, — но даже он
сквозь кровь и тряпки смог учуять запах.

Такая, видишь, выдалась минута.
Такой момент в истории черемух.