Московские хирурги впервые провели успешную операцию по пересадке двух рук. Об этом сообщили в Департаменте здравоохранения Москвы.

Благодаря революционным методам трансплантологии пациенты, лишившиеся конечностей, смогут вновь начать жить полноценной жизнью. Столь сложные хирургические вмешательства проходят на базе флагманского центра НИИ СП имени Н.В. Склифософского - операции могут длиться до 12 часов, а врачам приходится работать на уникальном высокотехнологичном оборудовании.

"Некоторым пациентам в силу особенностей травм их рук нельзя помочь с помощью каких-либо реконструктивно-пластических операций, им требуется полноценное восстановление функции верхних конечностей. Единственным шансом для них и для подобных пациентов является аллотрансплантация - пересадка донорского комплекса тканей", - отмечает руководитель данного направления Наталья Мантурова.

Ключевым и самым сложным этапом операции является микрохирургия - врачам необходимо с исключительной точностью соединить нервы, сосуды, мышцы и сухожилия тканей пациента и донора, чтобы организм принял новую конечность. Первая подобная процедура состоялась в апреле 2025 года - тогда 53-летнему мужчине удалось успешно пересадить правую кисть. Теперь же российские врачи впервые за всю практику смогли вернуть 42-летнему пациенту обе руки.

Благодаря стараниям хирургов оба прооперированных россиянина вновь могут ощущать прикосновения своими собственными руками. У первого пациента уже полностью восстановилась чувствительность и функции кисти - он может выполнять привычные бытовые манипуляции, писать, брать предметы, открывать двери и даже водить автомобиль. Второй мужчина, несмотря на то что процесс реабилитации еще не подошел к концу, уже может удерживать небольшие вещи и совершать руками активные движения.

Ранее сообщалось, что врачи Главного военного клинического госпиталя им. Н.Н. Бурденко провели операцию при помощи очков дополненной реальности. С использованием дополненной реальности врач видит не только поверхность тканей, но и "скрытую" анатомию - положение инородных тел и границы безопасного доступа.

В церемонии приняла участие замминистра обороны Анна Цивилева. В "Балтийском" - так называется филиал - ежегодно будут производить более пятисот современных протезов. Комплексную систему помощи разрабатывали в том числе специалисты "Ростеха".

Сергей Фрумусаки лишился ноги 2 года назад под Артемовском. Но благодаря помощи фонда "Защитники Отечества" не просто вернулся к полноценной жизни, но уже даже бегает марафоны.

"Сейчас сделали небольшой ремонт. Я пробежал Царскосельский марафон 11 километров, и там последние километры вылетел клапан, одна запчасть. Все отлично. Все хорошо. Есть свои плюсы в отсутствии ноги: не мерзнет, не холодно", - шутит Сергей.

Чтобы обзавестись своим первым протезом, Сергею пришлось ездить в Москву. Но теперь все необходимое он может получить в родном Петербурге - благодаря новому центру Инноваций в травмотологии и ортопедии.

Этот центр - совместный проект фонда "Защитники Отечества" и госкорпорации "Ростех". В 5-этажном здании - полный цикл протезно-ортопедических услуг для ветеранов СВО и других пациентов со всего северо-запада. От непосредственно производства протезов - до комплексной реабилитации.

Залы для реабилитации оснащены самыми современными тренажерами. На одних можно научиться правильно держать баланс, а на береговой дорожке, например, - правильно шагать. На ней есть метки, которые помогают правильно ставить ногу с протезом.

Каждый протез изготавливается индивидуально. Самое важное - подобрать особую приемную гильзу, учитывая анатомические особенности пациента. Председатель фонда "Защитники Отечества", заместитель министра обороны Анна Цивилева курирует это направление в военном ведомстве, потому уверенно разбирается в теме.

"Важно очень сохранить амплитуду движения. Видите, как разрабатывается - полностью колено выпрямляется. Это значит, что когда встанет человек на протез - у него не будет перекошено ничего. То есть, у него конечность будет работать в полном объеме. Это очень важно на будущее!" - объясняет она.

Такие центры создаются по поручению президента России. В ближайшие два года планируется открыть 25 филиалов - в том числе и в отдаленных регионах страны. Петербургский центр рассчитан на производство 500 инновационных протезов разных типов в год. Но есть все возможности, чтобы увеличить его мощность вдвое.

"С 2022 года было произведено более 6 000 протезов. Из них около 30% биоэлектрические с микропроцессорами - те, в которых ребята ходят, практически не замечая, что это протез. Колено сгибается как у обычного человека", - говорит гендиректор госкорпорации "Ростех" Сергей Чемезов.

Подробности программы рассказывает статс-секретарь, заместитель министра обороны, председатель фонда "Защитники Отечества" Анна Цивилева.

"Эта программа очень современная, очень высокотехнологичная, очень профессиональная. Вот это наполнение специалистами, технологиями, которые позволяют максимально восстановить тот функционал, который человек теряет при ампутации, - они являются сейчас эталоном, к чему нам нужно стремиться", - говорит она.

Не менее важно - обеспечить такие центры грамотными специалистами. Обучать их уже начали в Военном институте физической культуры.

Военных вузов такого профиля больше нет нигде в мире. И теперь здесь создана кафедра адаптивной и восстановительной физкультуры. На ней обучают не только основам реабилитации, гимнастики, лечебного массажа, но и медико-биологическим дисциплинам.

"Это действительно кузница кадров, но не простых кадров, а высокопрофессиональных специалистов с высшим образованием, которые в процессе своего обучения подходят очень комплексно к программе обучения и готовят людей, досконально знающих и анатомию, и физиологию организма и готовящих их по различным направлениям", - говорит Анна Цивилева.

Главное - военнослужащих, которые имеют отклонения в состоянии здоровья, последствия ранений - средствами оздоровительной и адаптивной физкультуры можно вернуть к практически полноценной жизни, говорит начальник Военного института физической культуры Олег Боцман.

"Работа современная и, конечно, при поддержке Минобороны нам легко и приятно работать - впереди будущее", - подчеркивает он.

В военном ведомстве уже создана целая система, обеспечивающая для защитников Отечества не просто возвращение к полноценной жизни даже после самых тяжелых ранений, но и активное долголетие.

Расширение канадской программы "ассистированного самоубийства" является предлогом для убийства младенцев с целью получения прибыли.

Бывают случаи, когда врачи пропагандируют такие идеологии, от которых хочется блевать в прямом смысле слова. Предложения настолько дьявольские, что любой здравомыслящий и рационально мыслящий человек не смог бы додуматься до такого злодеяния.

Одно из таких предложений поступило от канадского врача Луи Роя, который предложил использовать медицинскую помощь при смерти (MAiD) для прекращения жизни младенцев.

Поскольку младенец не способен принимать решения о жизни и смерти, ему нельзя оказывать "помощь в уходе из жизни", как это было принято считать в MAiD - это санкционированное государством детоубийство, чтобы культ смерти MAiD мог использовать продажу детских органов.

Коллегия врачей Квебека требует ассистированного самоубийства для младенцев

Игорь Чудов

Прошу прощения за использование в заголовке оксюморонного термина "ассистируемое самоубийство для младенцев". Младенец не обладает самосознанием и не может "совершить самоубийство". Младенцы хотят жить, есть и быть на руках у своих родителей. И все же Квебекская коллегия врачей хочет распространить канадскую программу "Медицинская помощь при смерти" (Medical Assistance in Dying / MAID) на младенцев.

Посмотрите, как доктор Луи Рой из Квебекского колледжа врачей (Quebec College of Physicians) 7 октября 2022 года заявил Специальному объединенному комитету Палаты общин по оказанию медицинской помощи умирающим (MAiD), что, по мнению его организации, MAID может быть применима к младенцам в возрасте до одного года, родившимся с "тяжёлыми пороками развития".

Медицинская помощь при смерти подразумевает, что человек хочет умереть и получает медицинскую помощь, чтобы умереть социально одобряемым способом и с определенным комфортом.

Младенцы в возрасте до одного года не могут ни пожелать умереть, ни попросить о медицинской помощи, поэтому название не совсем соответствует ситуации. Вместо "помощи при смерти" младенцы будут подвергаться эвтаназии для удобства родителей и врачей, которые больше не хотят иметь дело с проблемными детьми. Есть и другие, еще более тревожные причины продвижения этой программы, которые мы рассмотрим.

Подробности - в канадской National Post.



Предложение Квебекского колледжа врачей попытались представить как нечто разумное, ведя речь о младенцах, страдающих от "невыносимой боли", причем эвтаназия должна быть одобрена врачом и согласована с обоими родителями. Я не знаю, как будут решаться вопросы опекунства и подозреваю, что "согласие обоих родителей" будет игнорироваться в случае, если родители не состоят в браке.

Однако возникает вопрос: откуда мы знаем, что боль ребенка невыносима? Ведь мы не можем спросить у ребенка. Как отец двоих взрослых детей, я помню, как они страдали от обычных болезней, когда их боль казалась "невыносимой". У меня разрывалось сердце, когда они часами плакали из-за болей в животе и других проблем, обычно по ночам. Хотя в тот момент эти боли казались отчаянно "невыносимыми", они были временными; к счастью, оба ребенка выросли здоровыми. Я понял, что то, что кажется невыносимым в один момент, со временем может стать далеким воспоминанием.

Квебекская коллегия врачей не понимает этого и считает, что взрослые могут решать, каких младенцев подвергать эвтаназии.

Некоторые врачи любят MAiD

Предполагаемая "мера предосторожности" требует одобрения врача при принятии любого решения об эвтаназии младенцев. Защитит ли это младенцев от непродуманных решений об эвтаназии?

Не обязательно. Возьмем, к примеру, доктора Грин, энтузиастку MAiD, которая любит проводить эвтаназию и пропагандирует её. Доктор Грин подвергла эвтаназии уже более 300 человек и она любит свою работу!

На снимке она держит на руках младенца, которому явно некомфортно:


www.ctvnews.ca/w5/a-rare-look-at-canada-s-growing-demand-for-medical-assistance-in-dying-1.5854612

Когда в 2016 году в Канаде была легализована медицинская помощь при смерти, получившая название MAiD, доктор Грин была утомлена 20 годами работы в роддоме и искала перемен.

Так она переключилась с ухода в начале жизни на уход в конце жизни.

"Одно - это начало жизни. Другое - уход из неё", - сказала доктор Грин. "Они похожи с точки зрения невероятно интимных моментов. Они являются вехами в чьей-то жизни. Они очень напряжённые".

За последние пять лет доктор Грин помогла умереть примерно 300 людям и говорит, что не чувствует усталости. Совсем наоборот. [Выделено нами].

Редкий взгляд на растущий в Канаде спрос на медицинскую помощь при смерти, CTV News, 11 апреля 2022 г.

Доктор Стефани Грин нашла свое призвание и не чувствует себя выгоревшей - совсем наоборот, она испытывает сильные эмоции, проводя эвтаназию для своих пациентов.

Какова вероятность того, что такие врачи, как доктор Грин, которым нравятся сильные эмоции, испытываемые при эвтаназии, будут защищать жизни младенцев? Скажите мне.

Забор органов

Младенцы, которых будут подвергать эвтаназии такие доктора, как Стефани Грин, не считаются достаточно ценными для жизни. Однако у них есть ценные органы, которые могут быть извлечены и отданы более достойным детям.


Канада лидирует в мире по донорству органов, полученных в результате эвтаназии, VOA, 22 января 2023 г.

Хотя эвтаназия не является хорошо оплачиваемой процедурой и часто выполняется врачами-энтузиастами, такими как доктор Грин, испытывающими сильные эмоции, которые они ценят, трансплантация органов - это процветающий и приносящий большие деньги бизнес, выгодный врачам, хирургам и больницам.

Органы действительно спасают жизни. Это понятно. Но создает ли этические проблемы возможность забора органов у младенца, который не может возразить против своей эвтаназии? Существует ли неразрешимый конфликт интересов? На мой взгляд, да.

Если уставшие родители больного ребенка, измученные бессонными ночами и медицинскими расходами, обратятся к такому врачу, как Стефани Грин, я ожидаю, что эвтаназия MAiD, скорее всего, будет одобрена и быстро проведена.

Поначалу родители могут почувствовать облегчение. Больница, проводящая эвтаназию, заработает деньги на собранных органах. Однако в будущем родители могут провести еще больше бессонных ночей, наполненных дурными снами о своём подвергнутом эвтаназии ребёнке, которого они согласились убить.

Итак, мы должны спросить, можем ли мы судить о младенце и с уверенностью сказать, что этот ребенок заслуживает смерти из-за своей болезни? Как мы узнаем, какие младенцы безнадежны?

Знаете ли вы кого-нибудь, кто родился очень больным и имел проблемы со здоровьем, но потом прожил плодотворную жизнь? Стало бы нам лучше, если бы ребенок, пораженный талидомидом, изображенный на фотографии ниже, подвергся эвтаназии?




Первоисточник: expose-news.com

Источник перевода: newsstreet.ru

Больше интересных статей, которые я не успеваю переводить, но которые можно почитать через онлайн-перевод, можно найти здесь: t.me/murrrzio

Врач-реаниматолог Бруклинской центральной больницы Евгений Пинелис оказался в эпицентре эпидемии COVID-19 в одном из наиболее пострадавших от заболевания городов в мире. В интервью Антону Красовскому он рассказал о личном опыте в борьбе с коронавирусной инфекцией, о том, как лечат COVID-19 в Америке, почему американская система здравоохранения оказалась не готова к эпидемии и почему главный удар пришёлся на менее обеспеченные слои населения.

- Хотелось с вами, как с человеком, который за время распространения COVID в США - и главным образом в Нью-Йорке, в своём Facebook написавшим буквально книгу про то, как Нью-Йорк переживал COVID, поговорить про то, как это было. Как это началось?

- Для меня это, наверное, началось с тех же самых социальных сетей, где вдруг неожиданно в январе начали обсуждать этот странный вирус. Что происходит в Китае, про ситуацию в Ухани. Было довольно много информации по этому поводу, вся очень противоречивая. Честно говоря, большую часть февраля я думал, что это будет очередная азиатская штука, которая так до нас никогда и не дойдёт или дойдёт в виде каких-то спорадических случаев, о которых надо знать, но которые, скорее всего, не станут нашей проблемой.

- Так думали большинство врачей ведь, да?

- Да, у нас в больнице были какие-то обучающие программы по поводу COVID, но всё это напоминало ситуацию с вирусом Эбола в 2014 году. То, что знать об этом надо, может быть, вас это коснётся, но в итоге Эболы в Нью-Йорке был ровно один случай, а во всех Соединённых Штатах штук пять. С COVID получилось совсем не так, и то, что происходит что-то неладное, начали понимать где-то в конце февраля, когда тестов не было, а случаев фиксировалось всё больше и больше.

Тогда уже было понятно, что в таком городе, как Нью-Йорк, хорошим это закончиться не может - с точки зрения массового распространения инфекции. То есть у нас не было никаких систем профилактики этого.

- Какие карантинные мероприятия были введены в Нью-Йорке?

- Карантин в Нью-Йорке ввели 22 марта, объявили локдаун. 16 марта закрыли школы. Закрыли офисы, рестораны. В принципе, рекомендовали ездить на метро только необходимым сотрудникам больниц и магазинов. Сделали всё, чтобы поезда перестали быть очагом распространения, но в итоге они всё равно заполнялись. Какой-никакой карантин соблюдался. Но ввели его очень поздно. Город объявил карантин только 22 марта.

- Сколько было аппаратов ИВЛ в городе, когда стало понятно, что их может не хватить?

- В самом Нью-Йорке на восемь миллионов жителей было около тысячи реанимационных коек. Когда всё начиналось в марте, скорость появления новых очень тяжёлых пациентов открыла нам глаза на то, что этих коек, скорее всего, не хватит.

- А почему так мало?

- Их хватало. Даже в самые плохие сезоны, во время эпидемии гриппа H1N1, проблем не было. Именно в таких эпидемиологических ситуациях Нью-Йорку не требовалось больше ресурсов.

- В итоге вам хватило аппаратов?

- Аппаратов хватило. В некоторых местах приходилось использовать операционные аппараты, учебные. Правительство штата, у которого был резерв аппаратов ИВЛ, рассылало их по больницам. С военных баз присылали армейские аппараты. Именно наших, больничных аппаратов хватило только на первую пару недель. Если бы нам не помогали, то до прохождения пика мы бы точно не справились.

В Нью-Йорке начали эпидемию с абсолютной нехваткой тестов. В тот момент в городе 70% тестов были положительными, потому что тестировали только пациентов, у которых подозрение на наличие инфекции было близко к 100%. Сотни человек в день поступали в больницы города.

На сравнительно небольшую больницу на 400 коек, с 25-коечной реанимацией в день было до 15 переводов на машины ИВЛ и госпитализация. На пике эпидемии в нашей больнице было около 500 пациентов и 45 пациентов на ИВЛ в реанимации. Это примерно в два раза больше тех цифр, с которыми мы обычно работаем.

- Давайте с вами, как с реаниматологом, поговорим вообще про ИВЛ. Отношение к ней менялось в целом по профессии. Мы понимали, что есть ситуации, когда невозможно не сажать человека на ИВЛ, но понимали также, что 80%, скорее всего, умрут, а 20%, возможно, выживут. Насколько использование такого масштабного количества аппаратов искусственной вентиляции лёгких было оправданно?

-ИВЛ - это поддерживающая терапия, она никак не влияет на саму болезнь. Она просто даёт пациенту шанс справиться с болезнью, поддерживая в общем неработающий орган. К сожалению, ИВЛ абсолютно противоестественная, это не тот процесс дыхания, к которому людей приспособила природа. Поэтому ИВЛ несёт множество проблем и осложнений, лёгкие повреждаются при искусственной вентиляции.

- А как они повреждаются?

- Повреждение может быть в результате давления, растягивания альвеол, повышенного внутрилёгочного воспаления. Это так называемая волиутравма, баротравма - травма повышенным давлением, которое требуется аппарату ИВЛ, чтобы доставить газовую смесь в лёгкие.

- Вы говорите, что у вас на пике было 500 человек. Сколько из них за время пандемии лежало на аппарате искусственной вентиляции лёгких, и сколько из них в процентах выжило?

- Именно острых у нас было максимум 45 человек. Это на пике эпидемии, где-то в начале апреля. Выживаемость в районе 45%, и около 30% сошли с ИВЛ. При этом до сих пор есть пациенты на аппаратах ИВЛ. Некоторые из них успешно сходят, для некоторых, к сожалению, есть вероятность, что им потребуется ИВЛ на многие месяцы, если не на всю жизнь. В итоге было приличное количество выздоровлений, то есть многие пациенты ушли домой после использования ИВЛ. Но, к сожалению, и инвалидизация, и летальность были достаточно высокие.

- То есть мы говорим о том, что не просто выживаемость, а выздоровление в среднем в районе 30%, да?

- Где-то так, да. Потому что, конечно, выжить, но остаться на аппарате ИВЛ, - тут философский вопрос, что лучше.

- Давайте поговорим о том, как применялись лекарства. Как менялось ваше представление о препаратах? С чего вы начинали?

- Мы начинали, как все, с гидроксихлорохина. До сих пор идёт такой пинг-понг, в какой ситуации и кому он показан. Мы довольно быстро поняли, что гидроксихлорохин не помогает пациентам именно в больнице. Когда началась дыхательная недостаточность, даже если пациентам не нужен аппарат ИВЛ, гидроксихлорохин никак не улучшал ситуацию. И мы довольно быстро от него отказались из-за побочных эффектов - у многих пациентов были проблемы с сердечными аритмиями.

- Ингибитор интерлейкин-6, или "Актемра" - его торговое наименование. В России зачастую он использовался буквально как чудо-препарат, все за ним гонялись. Насколько он действительно был важен для снятия цитокинового шторма и для поддержания жизни пациента в последний, решающий момент?

- Мне кажется, что именно в реанимационной части течения болезни этот препарат малоэффективен. Во всяком случае, по нашим наблюдениям внутри больницы. Его роль важна именно при начале цитокинового шторма, при ранних симптомах развития дыхательной недостаточности, до того как пациентам нужна серьёзная кислородная поддержка. Если вовремя дать этот препарат нужным пациентам, то можно было избежать ситуации, когда пациентам требовалась ИВЛ, и, соответственно, их прогноз существенно улучшался.

- Кто обычные пациенты вашей клиники в Бруклине?

- Это больница для небогатых людей с не очень хорошими страховыми полисами, для местных жителей этого района Бруклина. Это достаточно бедный район, где высокая преступность, большое количество людей со множеством хронических заболеваний. Несомненно, такие больницы подверглись наиболее тяжёлому удару.

- Почему, с вашей точки зрения, COVID стал таким ударом именно по малоимущим? Почему люди с небольшим количеством денег, с плохими страховками, стали основным сегментом коронавирусной инфекции?

- Тут два фактора. Один социальный - это бедные люди, у которых нет ресурсов, они не могут работать удалённо, они зависят от своих не очень высокооплачиваемых работ. И это отсутствие денег предрасполагает к тому, что они живут в более скученной обстановке. Плюс более низкий уровень образования, недоверие к государственным ресурсам. Когда они слышат, что надо изолироваться, они не так серьёзно это воспринимают, как другие. Вторая часть именно медицинская. Хотя у этих людей и есть страховка для малоимущих, у большинства из них нет ни времени, ни возможности болеть.

- Такая большая нагрузка на медицинскую систему и такое большое количество официально зарегистрированных случаев и смертей - это такая американская статистика или всё-таки действительно на Америку пришёлся особый удар?

- Никто не может понять. Нет никаких данных о том, что в других частях США работает другой штамм вируса. Возможно, именно практически полная загруженность системы здравоохранения предрасполагает к худшим результатам. То есть смертность в Техасе ниже, потому что это огромная территория, меньше скученности людей и намного более мощная система здравоохранения по сравнению с Нью-Йорком.

Несомненно, сыграло роль то, что мы очень мало тестировали. На пике эпидемии у нас не хватало тестов, мы тестировали только по симптомам... Людям с какими-то не слишком типичными симптомами, у которых мог быть коронавирус, отказывались делать тест просто потому, что у них нет температуры за 38 градусов.

Я считаю, что тесты были нужны, и в намного большем количестве, чем были доступны тогда в Нью-Йорке. Мы до сих пор не знаем, сколько народу заболело.

- Американские больницы - они закрывались под коронавирус целиком, как российские, или отделениями?

- Нет, у нас закрывалось отделениями. Но меня поражало, что пропали почти все другие пациенты. Да, у нас отменили плановые операции и перевели все амбулаторные визиты на телемедицину. Но куда-то подевались все ситуации, с которыми мы имеем дело каждый день. И сейчас не совсем понятно, куда делись все панкреатиты, все тромбоэмболии, все кровотечения. Их было крайне мало. У нас было реанимационное отделение для пациентов без COVID, и в нём крайне редко появлялось больше трёх-четырех человек. Притом что наша реанимация обычно заполнена.

- Люди с хроническими болезнями просто боялись ходить в больницу, боялись заболеть там коронавирусом?

- К сожалению, это часть ситуации, да. Очень многие максимально задерживали свой визит в больницу, всеми силами пытаясь остаться дома. Потому что действительно было очень страшно.

- Спустя пять месяцев пандемии в таком крупном городе, как Нью-Йорк, что вы начали понимать про коронавирус и про такого рода масштабные эпидемии?

- Про коронавирус я понял, что главное - терпение. Не стоит бросаться сразу считать какую-то новую появившуюся информацию абсолютно верной. Потому что знания менялись в течение недель, если не дней, и это было очень странно. А ещё я с большой грустью осознал, что наша система здравоохранения вообще не приспособлена для больших потрясений.

То есть это вирус с летальностью в районе 1%. По идее, как может такая богатая, такая продвинутая в медицинском плане страна, как Америка, просто упасть на колени перед такой болезнью?

Но мы до сих пор не понимаем, что делать дальше. Мы в бесконечном карантине, мы боимся из него выходить, и это справедливо, потому что мы поняли, что наша система здравоохранения, которая может лечить какие-то совершенно безумные вещи, именно вот в такой ситуации, в ситуации массового количества заражённых, не слишком приспособлена.

- Почему так происходит? Потому что американская система здравоохранения рассчитана именно на огромные затраты страховой медицины или непосредственно больного и не обращает внимания на какую-то, как ей кажется, шелуху - на ОРВИ, на людей с небольшим доходом?

- Экономическая часть в этой ситуации присутствует. Действительно, выгодней делать плановые операции, выгодней лечить от редких дорогих болезней, чем лечить пациентов с какой-то массовой, но не такой интересной проблемой. К сожалению, мы просто жили очень много лет в достаточно комфортном мире, который мало изменялся, было мало таких медицинских потрясений.

Мы вроде как всё знали и примерно представляли, с чем мы будем иметь дело, но когда столкнулись с реальностью, оказалось, что она совсем не такая. И очень многих это потрясло. Многие мои коллеги, включая тех, кто был здесь и во время терактов 11 сентября, и во время эпидемии H1N1, они все были неприятно удивлены ситуацией с коронавирусом. Это было что-то беспрецедентное даже для них.

- Понимаем ли мы, что нам делать, когда случится следующая большая пандемия?

- Несомненно, какие-то уроки мы извлекли. Сейчас, в ситуации респираторного вируса, мы поняли, как работать с изоляцией, как работать с контактами, как накапливать средства защиты, как разобраться с нехваткой аппаратов ИВЛ, если таковая случится. А вот что будет следующим патогеном, мы точно не знаем.

- Что вы думаете: лечение или вакцинация?

- О вакцине пока можно только мечтать. Не каждому захочется тестировать на себе какую-то сырую, непроверенную вакцину. Конечно, хотелось бы какого-то противовирусного лечения, кроме применения "Ремдесивира" - дико дорогого, недоступного в пероральной форме, а всё-таки что-то, действующее на раннем этапе, а ещё лучше - найти какую-то работающую послеконтактную профилактику.

Пока, к сожалению, большинство противовирусных препаратов в этой ситуации проваливаются. Мы так и не знаем, что работает в самом начале болезни, до того как состояние пациента ухудшится настолько, что потребуются всевозможные ресурсы для спасения жизни.

- То есть лечения пока нет. И если я правильно понимаю, в ближайшие полгода вряд ли оно появится.

- Думаю, что да. Единственное, что сейчас хоть как-то показывает эффективность, - это "Ремдесивир" у определённых пациентов, если дать его вовремя. Опять же цена, неудобство, побочные эффекты - всё это присутствует. Других противовирусных препаратов нет. Чего мы до сих пор не знаем - как предсказать, кто из пациентов, заразившись вирусом, попадёт в больницу, и кому станет плохо. То есть у нас до сих пор нет чётких критериев, как предсказать тяжёлое течение.

Где-то к середине мая у нас практически исчезли все пациенты с тяжёлым течением коронавируса. Мы закрыли дополнительные реанимации. Сейчас, в общем, работаем как обычно. Я работаю в нескольких нью-йоркских больницах, и везде такая же ситуация.

- То есть тяжёлого течения практически нет. Сезонный вирус?

- Фактически сезонный вирус, да. Сейчас где-то в больнице есть пациент с коронавирусом, но в реанимации их нет, и они не попадают практически. При этом сезонный вирус в Нью-Йорке прошёл, а в Миннесоте, наоборот, сейчас идёт увеличение случаев. Пока очень непредсказуемая и очень странная эпидемиология. Но в Нью-Йорке, действительно, всё прошло именно по принципу очень быстрой экспоненты и очень резкого снижения.