- А как вы стали спецназовцем?

- Ну, я приехал, меня встретили замечательно. Все тут было сказочно: евреев из России были единицы, все носились со мной, как дурень с писаной торбой. Ну а когда к человеку хорошо относятся, хочется дать больше. Я тогда в армию пошел. Армия мне понравилась, получил очень много удовольствия. Служил в замечательных десантных частях, у нас были такие красные ботинки, я ими очень гордился. Да и физически очень полезно побегать по горам.

Ну а потом война началась - война Судного дня,

с Сирией и Египтом. Война - это тоже, знаете, красиво и интересно. Война - вещь увлекательная, мощь, стихия. Мальчишки любят такие вещи. Здорово это - бегать, стрелять. И задачи у нас интересные были - это достоинство десантных частей. Например, забросили глубоко в тыл, фиг знает куда, на дорогу Суэц - Каир, отрезать снабжение египтян. Сидим: с одной стороны прут танки, с другой - пехота. Интересно! Помню, когда в первый раз попал под артобстрел, подумал: "Это же ведь они, дураки, и попасть по нам могут! Что они, не видят, что ли, нас?" Конечно, грустно, что люди гибнут, но на войне как-то по-другому к этому относишься. В общем, очень мне понравилось. Потом я демобилизовался, но хотелось еще. Я тогда уехал во Вьетнам, Лаос, Камбоджу - военным корреспондентом. Хотя, конечно, другая война, и журналистом быть гораздо легче, чем солдатом.

Молоденький суровый солдат притормаживает машину, глядит на водителя - и пропускает. Шоссе ведет в еврейское поселение на территориях. Мы проезжаем метров сто и резко сворачиваем на ведущий в горы проселок. На бетонной плите краской от руки написано: "Израильтянам въезд запрещен".

- Это арабы написали?

- Да нет, наши, конечно. Евреям запрещено ездить в Палестину. Официально - потому, что несколько человек тут убили. А на самом деле - чтобы люди не общались. Нормальный израильтянин в жизни сюда не поедет.

Проселок круто лезет в гору - закладывает уши, и распахивается удивительный вид. Под нами весь Израиль, до утонувшего в дымке моря. Легче дышать, прохладно, и нет клаустрофобии. Мы скользим по сухим палевым холмам, усеянным черными камнями и сизыми деревцами олив. Вот она, Иудея, древнее палестинское нагорье.

Въезжаем в деревню. Подсознательно я ожидаю увидеть разруху и злобную дикость - а вижу обычную сельскую жизнь: женщина в ярком платке ведет ребенка, старики сидят в чайной. Удивительно, что тесная современность совсем рядом, всего в каких-нибудь трех километрах - из деревни отлично видны бетонные израильские городки внизу. На одной из развилок на стене вижу граффити: улыбающиеся Ясир Арафат и Саддам Хусейн с винтовками - это единственный признак сопротивления. Несколько раз мы останавливаемся, Шамир по-арабски спрашивает дорогу. Нам отвечают с дружелюбным любопытством.

- Да, конечно, очень симпатичный народ, крестьянский. Очень мирный на самом деле. Это вам не чеченцы, те правда умеют воевать. А палестинцы не умеют, не воевали сотни лет - порядок был в Османской империи. Поэтому, когда приехали евреи, они оказались совершенно неспособны дать отпор. Только последние лет тридцать чуть-чуть научились за себя стоять, структуры какие-то появились. Стойкие они - это да. На самом деле единственное, чего они добились, - что в мире о них говорят. Вот я сейчас был в Кашмире, там выгнали несколько сот тысяч индуистов, но никто об этом и не говорит, и не думает...

- А где ваш муж?

- В тюрьме сидит, вам Адам не сказал разве? Уже четвертый раз.

- За что?

- Меня повидать хотел. Я в основном в Иерусалиме живу, я же медсестрой работаю в детской больнице. Ну, он приходит ко мне, а полиция его ловит. Палестинцам ведь нельзя в Израиль, но Джелал город хорошо знает - пробирается. В марте суд будет, год могут дать.

- Но вы ведь женаты?..

- Да, местный кади нас поженил, но Израиль этого не признает. Если бы я была мусульманкой - пожалуйста. А еврейка выйти замуж за мусульманина не может. Говорят: принимайте ислам. А шариат-то этого не требует: нас поженили, хоть я православная.

- Даже если бы она перешла в ислам, - говорит Шамир, - ничего бы не вышло. Закон о воссоединении семей на палестинцев не распространяется. Если палестинские и израильские арабы женятся, им не разрешается вместе жить. Этот закон был осужден ООН как расистский, но это никого не волнует. Вот я сам когда-то боролся за право советских евреев выехать в Израиль - для воссоединения с троюродной теткой. Тогда евреи всего мира требовали этого от СССР. А палестинец не то что воссоединиться - даже навестить детей в Израиле не может...

"Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины, и наши успехи в первые месяцы войны объяснялись просто лучшей подготовкой, - рассказывал после войны генерал-полковник фон Клейст, чья 1-я танковая группа летом сорок первого наступала на Украине. - Обретя боевой опыт, они стали первоклассными солдатами. Они сражались с исключительным упорством, имели поразительную выносливость и могли выстоять в самых напряженных боях"{156}.

"Уже сражения июня 1941 г. показали нам, что представляет собой новая советская армия, - вспоминал генерал Блюментрит, начальник штаба 4-й армии, наступавшей в Белоруссии. - Мы теряли в боях до пятидесяти процентов личного состава. Пограничники и женщины защищали старую крепость в Бресте свыше недели, сражаясь до последнего предела, несмотря на обстрел наших самых тяжелых орудий и бомбежек с воздуха. Наши войска скоро узнали, что значит сражаться против русских..."{157}

На самом деле Брестская крепость держалась не "свыше недели", как пишет Блюментрит, а без малого месяц - до 20 июля, когда последний из ее защитников нацарапал на стене слова, ставшие символом героизма [105] советских солдат летом сорок первого: "Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!"

"Часто случалось, - рассказывал генерал фон Манштейн, командующий 56-м танковым корпусом, - что советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются нам в плен, а после того как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат"{158}.

"Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою, - не без удивления писал 24 июня в дневнике начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер. - Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен"{159}

Через пять дней Гальдер поправляет сам себя: это не отдельные случаи. "Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека... Бросается в глаза, что при захвате артиллерийских батарей и т.п. в плен сдаются немногие. Часть русских сражается, пока их не убьют, другие бегут, сбрасывают с себя форменное обмундирование и пытаются выйти из окружения под видом крестьян"{160}.

4 июля новая запись: "Бои с русскими носят исключительно упорный характер. Захвачено лишь незначительное количество пленных"{161}.

Через месяц боев Гальдер записывает окончательный и крайне неприятный для германского командования вывод, сделанный фельдмаршалом Браухичем: "Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник"{162}. [106]

К тому же выводу приходит и командование группы армий "Юг": "Силы, которые нам противостоят, являются по большей части решительной массой, которая в упорстве ведения войны представляет собой нечто совершенно новое по сравнению с нашими бывшими противниками. Мы вынуждены признать, что Красная Армия является очень серьезным противником... Русская пехота проявила неслыханное упорство прежде всего в обороне стационарных укрепленных сооружений. Даже в случае падения всех соседних сооружений некоторые доты, призываемые сдаться, держались до последнего человека"{163}.

Министр пропаганды Геббельс, перед началом вторжения считавший, что "большевизм рухнет как карточный домик", уже 2 июля записывает в дневнике: "На Восточном фронте: боевые действия продолжаются. Усиленное и отчаянное сопротивление противника... У противника много убитых, мало раненых и пленных... В общем, происходят очень тяжелые бои. О "прогулке" не может быть и речи. Красный режим мобилизовал народ. К этому прибавляется еще и баснословное упрямство русских. Наши солдаты еле справляются. Но до сих пор все идет по плану. Положение не критическое, но серьезное и требует всех усилий"{164}.

"Красная Армия 1941-1945 гг. была гораздо более сильным противником, чем царская армия, ибо она самоотверженно сражалась за идею, - подытоживал Блюментрит. - Это усиливало стойкость советских солдат. Дисциплина в Красной Армии также соблюдалась [107] более четко, чем в царской армии. Они умеют защищаться и стоять насмерть. Попытки их одолеть стоят много крови"{165}.

А в речах Гитлера для узкого круга соратников уже в конце сентября начали звучать буквально-таки пораженческие нотки: "Мы должны преследовать две цели. Первое - любой ценой удержать наши позиции на Восточном фронте. Второе - удерживать войну максимально вдалеке от наших границ"{166}. Вот о чем начали задумываться в Берлине еще задолго до нашего наступления под Москвой! Вот как нацисты зауважали Красную Армию, которая, если верить Солженицыну со товарищи, разбегалась перед немецкими танками и сотнями тысяч сдавалась в плен!

Правда о том, как сражаются русские, постепенно доходила и в Рейх, заставляя немцев задуматься.
"До сегодняшнего дня упорство в бою объяснялось страхом перед пистолетом комиссара и политрука, - писали в служебной записке аналитики СД. - Иногда полное безразличие к жизни истолковывалось исходя из животных черт, присущих людям на Востоке. Однако снова и снова возникало подозрение, что голого насилия недостаточно, чтобы вызвать доходящие до пренебрежения жизнью действия в бою... Большевизм... вселил в большую часть русского населения непреклонную решимость"{167}.

Труднее всего доходило до начальника ОКВ фельдмаршала Кейтеля. В мае сорок второго года начальник ОКВ, в угоду фюреру, все еще говорил о том, что русские слишком тупы, чтобы "защищаться и стоять насмерть"{168}. Однако к тому времени было уже ясно, что [108] речь идет о непроходимой тупости не советских солдат, а конкретного немецкого фельдмаршала.

Источник - Дюков "За что сражались советские люди"


И еще.

Из материалов Нюренбергского процесса стр. 476

ИЗ ПРИКАЗА ПО 60-й НЕМЕЦКОЙ МОТОПЕХОТНОЙ ДИВИЗИИ ЗА № 166/41

[Документ СССР-124]3

... Русские солдаты и младшие командиры очень храбры в бою. Даже отдельная маленькая часть всегда принимает атаку. В связи с этим нельзя допускать человеческого отношения к пленным. Уничтожение противника огнем или холодным оружием должно продолжаться до тех пор, пока противник не станет безопасным... Фанатизм и презрение к смерти делают русских противниками, уничтожение которых обязательно...

www.znanie-sila.ru/projects/issue_202.html

К.Типпельскирх, бывший начальник разведывательного управления генштаба, пишет об этом времени

(лето 1941 года):

"Это был противник со стальной волей, который безжалостно, но и не без знания оперативного искусства бросал свои войска в бой. Для серьезных опасений не было никаких оснований, однако уже было ясно одно: здесь не могло быть и речи о том, чтобы быстрыми ударами "разрушить карточный домик"


p.s. Генерал Титов вспоминает о Курской дуге.

Наступление было страшным. Это не возможно передать. Мы были в 15 км от передовой (штаб) а НП армии в 4-5 от переднего края. Рёв был такой от орудий, что себя не слышали.

Дрались немцы отчаянно и ожесточённо, воевали великолепно, чувствовалось, что они в этот удар всё вложили. Очень дисциплинировано, организовано как часы.
До сотни танков иногда выходило против некоторых оборонявшихся передовых дивизии. Каждую ночь перегруппировывались. Это какое оперативное мастерство было!

Начинать каждое утро наступление на новом участке.
Но и мы были совершенно уже другие. Знали, что всё здесь решается. Ведь почти четыре месяца готовились! И на третьи сутки мы вдруг поняли, что всё! Проиграли немцы.

Ничего у них не получится. Они уже все резервы ввели в бой, все силы, а продвинулись лишь на 7-10 километров. Для тогдашней нашей обороны это было ничто! И главное, что армия стоит, дерётся! Не прогнулась, не смялась!

И к тому же у нас за спиной ещё огромные резервы. Одну нашу армию целый артиллерийский корпус поддерживал! На четвёртые сутки был на передовой в окопах.

Солдаты были измотаны страшно, потери были огромные. Но настроение было какое-то весёлое! Иначе не назовёшь. Радость была у всех от того, что видели - ничего у немцев не выходит.

Выдыхаются, выложились. Никакого нового Харькова уже не будет...

...Война тогда была выиграна. После Курска немец уже совсем сник. Не тот пошёл. Они уже и сами поняли, что никогда не победят. Что война, по сути уже проиграна, вопрос лишь во времени.

Но дрались, конечно, упорно. Надеялись, верили, что фюрер что-нибудь придумает, что со Сталиным может быть договориться, что с Западом против русских договориться.

В общем, цеплялись уже за мифы, но никаких иллюзий о том, что смогут удержать и разгромить нас уже не было.

shurigin.livejournal.com/62798.html#cutid1


P.S. И, ВСЕ-ТАКИ, МЫ ПОБЕДИЛИ!!!